Я перевела дыхание.

— Я не дописала.

В кафе стало тихо.

— Я сидела над этим ночью, — сказала я. — Последней нашей ночью. Держала палец дольше, чем держала над чем-либо в жизни. И не добавила. Закрыла, не тронув. Это всё, что было в моей власти, — старое я остановить не могла, а новое могла не пускать, и не пустила. Жалкая мелочь. Его всё равно завалило старым. Но это единственное, что я смогла для него сделать, когда поняла, что больше не хочу его смерти.

— Ты в неговлюбилась , — сказала Полина. Не вопрос.

— Да, — сказала я. — В человека, которого пришла уничтожить. И уничтожила. И при этом люблю. Я знаю, что так не бывает. Я весь этот год живу в том, чего не бывает.

Полина долго молчала.

— Знаешь, что самое паршивое, Соня, — сказала она наконец. — Я ведь тебя не могу даже толком возненавидеть. Я пыталась всю дорогу сюда. Я готовила слова. А сижу и вижу не врага, который меня использовал. Вижу девчонку, которой в пятнадцать сломали жизнь те же люди, что и мне дороги, и которая десять лет несла это одна, потому что ей не на кого было это сложить. И у меня сердце разрывается на две стороны сразу, и я не знаю, как с этим быть.

— Тебе не надо со мной как-то быть, — сказала я. — Ты мне ничего не должна. Это я тебе должна — всё.

— Я не могу сейчас, — сказала Полина. — Понимаешь? Я тебя, кажется, всё ещё люблю, и от этого только хуже, потому что было бы куда проще, если бы ненавидела. Но я не могу за один разговор сказать «всё хорошо, иди ко мне». Мне нужно время. Не знаю сколько.

— Я понимаю, — сказала я. И это «понимаю» было настоящим.

— Не пропадай совсем, — сказала Полина. И это было не «приходи», но и не «уходи навсегда». Это было где-то между, и за это «между» я ухватилась, как утопающий.

Я встала.

— Спасибо, что позвала, — сказала я. — Ты могла не звать.

— Это я ей сказала позвать, — буркнула Ева. — Сидит дома, изводится по тебе, чаю выпила цистерну. Я говорю: либо иди и поговори, либо перестань реветь, у меня от твоих слёз косметика дешевеет.

Это было сказано так ворчливо и так по-доброму, что у меня впервые за четыре дня защипало в глазах не от горя.

— Иди уже, — добавила Ева, не глядя на меня. — И поешь что-нибудь. Ты как тень. Месть мстью, а обедать надо.

Я вышла из кафе в холодный день и пошла домой пешком через весь центр.

Я не получила прощения. Но я первый раз за десять лет рассказала человеку всё — про папу, про письмо, про кнопку, которую убрала, про то, что не дописала, про то, что люблю, — всё, без расчёта, без хода, без второго дна.

И не умерла от этого. Мир не рухнул. Полина не плюнула мне в лицо. Она сказала «не пропадай» — а «не пропадай» это не «никогда».