Я умею не думать о том, о чём не хочу думать. Это очень полезный навык. Я отвернул мысль про две тысячи пятнадцатый, как отворачивают лицо от яркого света, и она послушно ушла обратно в темноту, где я держу всё, что мне неудобно.
Соня вернулась с обеда в четырнадцать ноль ноль. Села за стекло. Подняла на меня глаза, чуть кивнула — буднично, по-нашему.
И я улыбнулся ей в ответ и сделал вид, что не сидел только что над её жизнью, как над чужим запутанным чертежом, в котором одна линия ведёт прямо ко мне.
Вечером она осталась, как оставалась теперь почти всегда.
Десять человек разошлись, погасли лампы, остались две, за окном опять валил снег. Мы работали, потом перестали, потом она сварила свой неправильный чай — кулерным кипятком, мне назло, и я опять смолчал, — и всё было как всегда. Почти. Почти. Потому что я теперь смотрел на неё иначе. Не холоднее. Внимательнее. Я смотрел на неё и искал в её лице того честного инженера, которого не видел никогда, но который вдруг встал между нами, невидимый, и сел третьим за наш стол.
Я искал и не находил. Лицо новое. Азаусенец — старый.
— Вы сегодня странный, — сказала она вдруг, не отрываясь от чашки. Она замечает всё, я давно понял. Её невозможно обмануть в мелочах, она читает меня почти так же, как я читаю всех. — Что-то случилось?
Вот тут я мог спросить.
«Соня, как была фамилия твоего отца?» Один вопрос. Она бы ответила или не ответила, но по тому,КАК она бы не ответила, я бы понял всё. Я умею читать молчание.
Я открыл рот.
И не спросил.
— Устал, — сказал я. — Год тяжело начался.
— Год начался четыре дня назад, — сказала она.
— Вот именно, — сказал я. — А я уже устал. Плохой знак.
Она почти улыбнулась. Я почти забыл про папку.
Почти .
Потому что, пока она в маленькой кухне конторы мыла свою чашку — аккуратно, до скрипа, насухо, переворачивала и ставила на полку ровно, как делает всё, как, наверное, делал всё её честный мёртвый отец, — у меня в голове, в той тёмной комнате, куда я загнал две тысячи пятнадцатый, кто-то тихо, настойчиво стучал в стену.
Я знал, что рано или поздно открою эту дверь.
Я просто впервые в жизни молился — не словами, я не умею словами, — чтобы за ней оказался чужой человек.
Кто угодно.
Только не он.
Глава 16. Как в последний раз
Глеб
Я позвонил ей в девять вечера, чего никогда не делаю.
Вечер — это моё. Тишина, окно, три чужих этажа. Но в этот вечер тишина была невыносимой: в ней слишком хорошо было слышно, как стучат в ту запертую дверь, за которой я держу две тысячи пятнадцатый год.
— Приезжай, — сказал я. Не «можешь приехать». Не «если хочешь». Приезжай.