Это было не как в прошлый раз. Тогда был срыв, я не справилась с собой. Сегодня всё было другое — отчаяннее, на грани, будто мы оба куда-то опаздывали.

Он целовал меня медленно, методично, как делает всё — со счётом, с расчётом, но под этим счётом было что-то ломающееся. Я чувствовала это по его рукам: они шли по мне неуверенно, спрашивая разрешение, хотя он никогда ничего не спрашивал.

— Глеб, — прошептала я, когда он оторвался, чтобы перевести дыхание.

— Что?

— Ты... ты уверен?

Он засмеялся. Коротко, без радости.

— Нет. Но я уверен, что если сейчас не возьму тебя — я сойду с ума. Этого достаточно?

Мне хотелось сказать «нет, недостаточно, скажи, что хочешь меня, скажи, что нужна я, а не просто тело». Но я промолчала. Потому что и мне было нужно его тело. Потому что где-то очень глубоко я знала: это последний раз.

Он подхватил меня на руки — неожиданно легко, хотя я не из хрупких — и понёс в спальню. Я обвила его шею и уткнулась лицом в его сорочку, вдыхая запах — дорогой одеколон, пот, что-то ещё, что-то его, неповторимое.

Глеб

Я положил её на кровать и долго смотрел.

Она лежала, глядя на меня, и не прикрывалась — ни руками, ни словами. Это было новое. Всё, что было до этого, было в полутьме, в спешке, в нетрезвом бреду. Сейчас свет был включен, и я видел каждую деталь — как она тяжело дышит, как соскальзывает свитер с плеча, открывая лямку бюстгальтера.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда я не двигался.

— Смотрю. Хочу запомнить.

— Запомнить что?

— Как ты выглядишь, когда ждёшь меня.

Она покраснела — впервые видел, как она краснеет. Соня, которая спорит со мной наравне, которая лезет в мои дела, которая, как я подозревал, врёт мне о чём-то важном.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— Как... как будто прощаешься.

Я не ответил. Потому что она была права. Потому что завтра, может быть, всё кончится. И я хотел успеть — успеть всё, что можно успеть за одну ночь.

Я подошёл ближе. Стал расстёгивать её джинсы — медленно, давая ей время остановить. Она не остановила. Подняла бёдра, помогая снять. Потом сидела в одном белье — чёрном, простом, не из тех, что носят, чтобы соблазнять, а из тех, что носят каждый день. Это возбудило меня больше, чем любое кружево.

— Ты красивая, — сказал я. — Знаешь?

— Не говори глупостей.

— Это не глупость. Это факт. — Я наклонился, поцеловал её в шею, почувствовал, как она запрокидывает голову, открывая доступ. — Хочешь, скажу пошлее?

— Глеб...

— Хочешь, скажу, что я делаю каждую ночь, лежа в этой кровати? Хочешь, скажу, о чём думаю, когда дрочу?

Она задохнулась. Я знал, что она не такая — не из тех, кто любит грязные разговоры в постели. Но сейчас мне было всё равно. Я хотел вытрясти из себя всё, что накопилось — слова, желание, страх.