Глеб сказал: «Едете со мной. Покажетесь людям. Полезно». Деловым тоном. Будто берёт ноутбук.

Я могла отказаться. Я почти отказалась.

А потом сделала то, чего не делала давно.

Я надела платье.

Я смотрела на себя в зеркало перед выходом и не сразу узнала.

Чёрное, простое, в пол. Косы я расплела — волосы оказались длиннее, чем кто-либо в этом городе подозревал, потому что я их десять лет прятала в две тугие верёвки, как прячут всё остальное. Очки сняла, надела линзы. Лицо без очков выглядело голым и каким-то незнакомым — моложе, открытее, не так защищено.

Тихая Климова из угла опенспейса исчезла.

В зеркале стояла другая женщина. Я не знала её. Я её десять лет держала под замком, потому что такая женщина привлекает внимание, а мне нельзя привлекать внимание, мне нужно быть точной.

Платье я купила днём, в обеденный перерыв, в первом попавшемся магазине, не примеряя толком, — у меня нет платьев, мне они не нужны, последнее было школьное. Туфли нашлись старые, ни разу не надёванные. Я красилась перед зеркалом в съёмной ванной по памяти, как делают что-то, чему когда-то умели, а потом забросили, и руки всё-таки помнили.

Сегодня, сказала я себе, можно один вечер.Один . Завтра уберу обратно.

Я не уточнила даже себе, зачем мне этот один вечер. Если бы уточнила — пришлось бы признать, что я наряжаюсь не для дела. А для дела я наряжаться умею. Это другое.

Это было для меня.

Зал оглушил меня сразу — я отвыкла от такого за десять лет тишины.

Музыка, не громкая, но всюду; смех со всех сторон; звон бокалов; гул двухсот голосов, в котором тонут отдельные слова. Под потолком — ёлка с холодными белыми огнями, дизайнерская, без мишуры, как всё дорогое. Официанты скользят с подносами, не задевая никого. У дальней стены кто-то уже произносит тост, которого никто не слушает. Две девушки фотографируются на фоне города. Мужчина в углу говорит по телефону, заткнув второе ухо. Нарядная блестящая толпа, которая приехала себя показать и других посмотреть, и каждый второй здесь продаёт каждому первому что-нибудь, чего у него нет.

Я стояла на краю этого и не знала, что делать с руками.

Это смешно — я, которая в любой комнате первым делом считаю выходы и людей, на празднике растерялась, как подросток. Десять лет я входила в помещения только по делу: чтобы посмотреть, найти, запомнить, уйти. А просто стоять в зале, где веселятся, где от тебя ничего не нужно и тебе ни от кого, — этому я разучилась. Я по привычке начала считывать зал — кто с кем, кто кого боится, кто врёт, у кого брак трещит, — и поймала себя на этом, и заставила перестать. Сегодня не работаю. Сегодня просто стою. Я взяла бокал у официанта, чтобы было что держать в руках, и держала, как держатся за поручень.