Я спасала последнее, что у меня было.

А выходило, что я рою себе яму поглубже.

Под утро я всё-таки заставила себя разложить по пунктам — что у меня есть.

У меня есть человек, который теперь знает, что я его обманывала с первого дня. Который смотрел на меня вчера так, будто из-под него ушла земля.

У меня есть письмо с назначенным днём, которого я не могу отменить.

У меня есть чувство, которое я весь месяц гнала и которое вчера, в самый страшный момент, всё-таки назвало себя по имени, — и от которого теперь уже не спрятаться: я люблю человека, которого пришла уничтожить, и которого, кажется, всё-таки уничтожу — не своей рукой, а рукой той девочки, какой я была три года назад.

И у меня есть выбор. Маленький, жалкий, но мой.

Я могу пойти к нему и сказать всё. Про письмо, про день, про то, что не могу остановить. Отдать ему эти дни — пусть знает, пусть готовится, пусть спасает что успеет.

Или я могу молчать. Цепляться за шанс, которого нет. Притворяться, что дня не существует. Украсть у судьбы ещё немного — ещё несколько дней рядом с ним, если он вообще подпустит, — и будь что будет.

Я выбрала второе.

Я знаю, что это было трусливо. Я знаю, что честнее было сказать. Но я десять лет была сильной, точной и одинокой, я ни разу не позволила себе слабости, — и вот единственный раз в жизни позволила. Выбрала несколько краденых дней вместо честного конца.

За эту слабость я заплачу всем. Я тогда ещё не знала чем именно. Но уже знала, что заплачу, — я всегда знаю цену, это у меня от папы.

Утром я поехала на работу.

Это было безумие — ехать к нему как ни в чём не бывало, садиться за стекло, в полуметре от человека, который теперь знает. Но я поехала. Потому что не ехать — значило признать, что всё кончено, а я как раз отказывалась это признавать.

Он был на месте. За своим столом, за стеклом. Не опоздал — он, кажется, и не уходил.

Он поднял на меня глаза, когда я вошла.

Я ждала чего угодно — холода, ярости, охраны на входе, заявления, что я уволена. Я не ждала того, что увидела.

Он посмотрел на меня — измученно, потерянно, как смотрит человек, который всю ночь искал в себе ненависть и не нашёл. Тем самым взглядом, которым я сама смотрела на него в первый вечер десять лет спустя. Он искал, чем меня ненавидеть, — и не находил, потому что между нами было не только пятнадцатый год. Между нами был ещё и весь этот месяц.

Он не сказал «здравствуйте». Он сказал тихо, через стекло, одними губами, так, что я скорее прочитала, чем услышала:

— Зачем ты пришла сегодня?

И я не знала, что ответить.

Потому что честный ответ был: чтобыукрасть ещё один день. Пока ты не знаешь про письмо. Пока у нас ещё есть это «не сейчас».