Она входит — и у меня внутри всё рушится.

Каждый раз.

Я вижу её, и одновременно во мне случаются две несовместимые вещи: я вспоминаю,кто она, и меня обдаёт холодом предательства — и я вижу её, просто её, и меня обдаёт тем теплом, от которого я десять лет был отгорожен и которое теперь не выключается.

Она невыносимо желанна. Сейчас, когда нельзя, когда она враг, когда между нами труп её отца и моя вина, — желаннее, чем когда бы то ни было. Я смотрю на её руки на клавиатуре и помню эти руки на себе. Я смотрю на её губы и помню, как она впервые в жизни позволила себя поцеловать — мне, именно мне, человеку, которого пришла убить. Я помню её, спящую у меня на плече, доверчиво, как доверяют только те, кто перестал бояться. Это было четыре дня назад. И целую жизнь назад.

Она в полуметре от меня. И недосягаема, как другой берег.

Я могу встать, сделать четыре шага, открыть эту стеклянную дверь, и она будет на расстоянии руки. И я не могу сделать эти четыре шага. Между нами теперь не полметра стекла. Между нами две тысячи пятнадцатый год, имя, которого я не имел права забывать, и петля, в которую влез человек, чью жизнь я расчертил под ноль, не дав себе труда узнать его лицо.

Как мне хотеть женщину через её мёртвого отца?

И как мне не хотеть, если я только рядом с ней за много лет перестал быть один?

Я пытался один раз поговорить.

На второй день не выдержал, дождался вечера, когда все ушли, и зашёл к ней за стекло. Сел напротив, как садился в наши вечера, — и понял, что не знаю, зачем зашёл. Все вопросы, которые я приготовил, рассыпались.

— Сколько, — спросил я наконец. — Сколько из этого было правдой.

Она поняла, о чём я. Она всё понимает с полуслова, в этом ибеда .

— Всё, — сказала она. — И ничего. Я пришла тебя уничтожить — это правда. И всё остальное тоже правда. Я не знаю, как это уживается. Оно просто уживается.

— Так не бывает, — сказал я.

— Бывает, — сказала она. — Ты лучше всех должен знать, что бывает. Ты десять лет ненавидишь людей, которые когда-то были тебе семьёй.

Она была права. Опять права, как всегда, и опять не в ту сторону, в какую мне было бы легче.

Я хотел спросить ещё что-то. Что-то главное, ради чего и зашёл. Но не спросил — потому что вдруг испугался, что если спрошу, она ответит честно, а я не готов был к честному ответу.

Я не спросил её: «А сейчас? Сейчас, когда всё раскрыто, — ты ещё хочешь меня уничтожить или уже нет?»

Я не спросил, потому что один ответ убил бы меня, а другому я бы не поверил.

Я встал и ушёл к себе. И с тех пор мы молчим — каждый за своим стеклом, в полуметре и за тысячу километров друг от друга.