Сегодня вечером, когда она собиралась уходить, я смотрел, как она надевает пальто.

Она делает это, как всё, — аккуратно, до миллиметра, застёгивает на все пуговицы, поправляет воротник. Я смотрел на эти точные движения, которые выучил наизусть, и думал: я ведь ничего о ней не знаю. Я не знаю, какой она была в детстве, до того, как я сломал ей жизнь. Не знаю, любит ли она снег. Не знаю, что у неё дома, есть ли у неё хоть одна живая вещь или там так же пусто, как у меня. Я впустил её ближе всех на свете и не знаю о ней ничего, кроме того, что она дочь человека, которого я убил, и что без неё мои триста квадратов снова станут просто пустыми.

Она поймала мой взгляд через стекло.

На секунду мы просто смотрели друг на друга — два человека, у которых отняли всё, что между ними было, и которые всё равно не могут отвести глаз.

Потом она отвернулась и ушла.

А я остался стоять у окна, перед своими тремя этажами, к которым у меня больше не было никаких чувств, — и впервые за десять лет не знал, чего хочу. Раньше я хотел одного: чтобы счёт сошёлся. Теперь счёт сходился сам собой, страшно и помимо меня, а я стоял и хотел только одного — чтобы она вернулась и сказала, что всё это можно как-нибудь пережить.

Я не знал, что её отъезд сегодня — это уже почти конец отсчёта. Что письмо, о котором я понятия не имел, считает последние дни. Что счёт, который я десять лет хотел свести, вот-вот сведут со мной — и сведёт его рука той самой женщины в аккуратно застёгнутом пальто.

Соня

Он смотрел на меня сегодня через стекло так, что я еле дошла до лифта.

Я знаю этот взгляд. Это взгляд человека, который не может ни простить, ни отпустить. Я сама смотрела так на него все эти годы — только у меня это называлось ненавистью, а у него, кажется, чем-то другим, для чего ни у него, ни у меня нет приличного слова.

Четыре дня мы сидим в полуметре и молчим. Четыре дня я прихожу — потому что не приходить значит признать конец. Четыре дня краду у судьбы по одному дню, как нищенка крадёт по монетке, зная, что всё равно не наберёт на хлеб.

И каждый из этих дней приближает тот, единственный.

Я считаю их. Я всё считаю. Я знаю, сколько осталось, — и не говорю ему. Сижу напротив, ловлю его взгляд, чувствую, как между нами всё ещё дрожит то, что не убил даже пятнадцатый год, — и молчу про письмо, как молчат про опухоль, надеясь, что если не называть, то и не сбудется.

Сбудется.

Я знаю, что сбудется. Я сама это сделала.

Я еду домой в пустую квартиру и думаю одно: я отдала бы сейчас все десять лет своего расчёта за то, чтобы у меня была кнопка «отмена».