Подрядчик. Пятнадцатый год. Всё, разом, сегодня. Бомба, которую кто-то заложил.

Кто-то, кто десять лет собирал пятнадцатый год по крупице. Кто-то, кто знал то, что знали только четверо из нас и сам подрядчик. Кто-то, для кого тот год не закрылся ни на день.

Кто-то, кто сидит за этим стеклом.

Её стул был пуст.

И впервые за это утро я понял, почему его так невыносимо видеть пустым.

Игорь

Я узнал в девять пятьдесят две.

Не из новостей — новости пошли позже. Раньше новостей в холдинг пришёл пакет. На общий адрес, на адрес Артёма, на адрес совета — одновременно, веером. Я увидел его одним из первых, потому что я всегда вижу всё одним из первых, это моя работа.

Я открыл, прочитал первую страницу и понял, что год с лишним ожидания кончился.

Вот оно. То, что она заложила. То, приближение чего я чувствовал всем своим чутьём и не мог ни остановить, ни предотвратить, потому что не знал ни что это, ни когда.

Это оказалось не выстрел. Это оказалось письмо.

Всё там было. Пятнадцатый год — наш пятнадцатый год, чистый по бумагам, грязный по совести. Гущин. Всё, что мы тогда замели, — поднятое и разложенное так аккуратно и так беспощадно, как умеет собирать только один человек на земле.

Я сидел и думал не о Сторожеве. Сторожев своё получит, и поделом.

Я думал об Артёме.

Потому что в этом пакете было не только про Глеба. Там было про нас. Про то, что мы сделали в пятнадцатом. И про то, что я знал, кто такая Климова, год с лишним — и молчал.

Через минуту мне написал Артём. Одно слово:

«Зайди».

Я встал. Много лет я держу выходы. Впервые я шёл к выходу, за которым меня ждало то, от чего я все эти годы прятался.

Соня

Я не успела.

Я бежала к метро, ехала, бежала снова — и всю дорогу считала, сколько осталось, и понимала, что считаю уже впустую, потому что машина не смотрит на мои ноги, машина смотрит на часы.

Когда я выбежала из лифта на его этаже, я по конторе сразу увидела: поздно.

Там было тихо не той тишиной, к которой я привыкла. Его десять человек не работали — они стояли группками, смотрели в телефоны, перешёптывались, и по их лицам, по тому, как они глянули на меня, я поняла: уже. Уже пошло. Уже везде.

Я прошла сквозь них к стеклу.

Он сидел за своим столом. Один. Очень прямой. Перед ним светился экран, и я знала, что на этом экране, — я сама написала то, что на этом экране, три года назад.

Он поднял на меня глаза.

И я увидела, что он уже всё понял. Не только то, что в письме. А то, кто его отправил.

— Это ты, — сказал он. Не вопрос. Он не спрашивал. Он смотрел на меня через стекло, бледный, спокойный страшным спокойствием, и говорил то, что для него уже стало очевидным. — Это сделала ты. Сегодня. Только что.