Много лет я держу выходы. Я умею войти в любую комнату, заранее зная, где из неё выйду. В эту комнату я входил, не зная выхода. Впервые.

Я постучал и вошёл.

Артём стоял у окна, спиной к двери. На столе перед ним светился монитор — я видел отсюда знакомую первую страницу. Он не обернулся сразу. Я знал эту его манеру: он не оборачивается, когда внутри у него идёт работа, которую нельзя показывать лицом.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я закрыл.

— Ты читал, — сказал он. Не вопрос.

— Читал.

— Тогда не буду пересказывать. — Он наконец обернулся. Лицо у него было серое, постаревшее за одно утро. — Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, Игорь. И я хочу, чтобы ты сказал правду, потому что вранья я сегодня не переживу. Ты знал, кто она?

Вот оно.

Я мог бы потянуть. Мог бы спросить «кто», сделать вид, что не понял. У меня в запасе всегда есть три хода. Но я двадцать лет вру по работе и ни разу не соврал по-настоящему важного человеку, который имеет право знать. Артём имел право.

— Знал, — сказал я. — Год с лишним.

Он не закричал. Лучше бы закричал.

Он просто медленно сел в кресло, как садится человек, которому подрубили ноги, и долго смотрел на меня снизу вверх.

— Год, — повторил он. — Ты знал год. Что дочь человека, которого мы с тобой… — он не договорил, он до сих пор не мог это вслух, — что она сидит у меня в холдинге, ходит мимо моего кабинета, работает с моей женой. И молчал.

— Молчал.

— Почему?

Я сказал ему правду. Всю. Я готовил эту правду год с лишним, ношу её в себе, как ношу пулю, которую не вынули, — и вот настало время её достать.

— Я нашёл её случайно, в прошлом ноябре, — сказал я. — Проверял окружение Полины, новый человек, большие доступы, рутина. Открыл документы Климовой в три часа ночи. И увидел фамилию. Гущина.

Он вздрогнул. Фамилию он тоже помнил. Мы оба её помнили — мы просто двадцать лет делали вид, что нет.

— Я должен был доложить тебе в ту же ночь, — сказал я. — По всем правилам. Открытый риск устраняют или докладывают. Я не сделал ни того, ни другого. И знаешь, Артём, я тебе скажу, почему — я сам это понял только сейчас.

Я не доложил, потому что доложить — значило снова открыть пятнадцатый год. Тот, который мы с тобой закрыли. Чисто закрыли — по бумагам. А по совести он не закрылся ни на день, и ты это знаешь, и я знаю. Я двадцать лет хожу с этим. И когда я увидел её фамилию, я понял: вот оно. Пришёл счёт. И что-то во мне — не служба, а то, что под службой, — сказало: не мешай. Ты задолжал этой девочке. Если она пришла за своим — твоё дело не остановить её. Твоё дело — проследить, чтобы с ней самой ничего не случилось по дороге.