— Я не охранял холдинг от неё, — сказал я. — Я охранял её. От нас. Я знал, что рано или поздно это рванёт, и хотел быть рядом, когда рванёт, — чтобы хоть её вытащить. Это всё, что я мог придумать, чтобы остаться человеком.

Артём молчал долго.

— Ты решил за меня, — сказал он наконец. — Ты взял мой грех, мой долг, мою вину — и решил за меня, как мне за них платить. Не спросив. Год.

— Да, — сказал я. — Решил. И если ты меня за это выгонишь — будешь прав. Я бы себя выгнал.

— Я не про выгнать, — сказал он тихо. — Я про то, что ты единственный человек, которому я верил, как себе. И ты год смотрел мне в глаза и молчал о том, что у меня под носом сидит расплата за худшее, что я сделал в жизни.

Мне нечего было ответить. Он был прав. Я выбрал девочку, которую почти не знал, против друга, которому был обязан всем. Я сделал это сознательно. И сделал бы снова.

— Я не жалею, Артём, — сказал я. — Прости. Но не жалею. Если бы я доложил тебе тогда — мы бы её убрали. Тихо, аккуратно, по-нашему. Перевели бы, уволили, нашли бы повод. И пятнадцатый год снова лёг бы под сукно, а она осталась бы одна со своим отцом и своим счётом, и мы бы снова сделали с Гущиными то же, что сделали в первый раз: стёрли неудобное. Я не смог второй раз. Один раз в жизни — смог не стереть.

И тут дверь открылась без стука.

Полина.

Я понял по её лицу, что она уже знает, — и знает не из письма, а хуже, целиком, до самого дна. Она стояла в дверях, бледная, с телефоном в опущенной руке, и смотрела не на Артёма. На меня.

— Это правда? — спросила она. Голос у неё был не её — севший, чужой. — То, что там написано. Про Соню. Про её отца. Про то, что сделали вы. Это правда?

Артём встал.

— Полина…

— Я не тебя спрашиваю, — сказала она, не отрывая от меня глаз. Она знала, кого спрашивать. Она всегда знала, кто в этом здании отвечает за правду. — Игорь. Ты. Это правда?

— Правда, — сказал я.

Я смотрел, как это входит в неё. Я столько лет читаю лица и видел на людях всё, но на это было трудно смотреть. Полина любила эту девочку. По-настоящему. Я знал это — я же видел, как она дралась за неё на каждом ревью, как пересадила её к себе, как звала «своей». Она пригрела Соню, как пригревают родное. И сейчас до неё доходило, что родное пришло к ней не случайно. Что её, Полину, использовали — мягко, аккуратно, через её же доброту.

— Она ко мне подошла первой, — сказала Полина тихо, больше себе, чем нам. — Тогда, в первый месяц. Это я думала, что нашла её. А это она… она нашла подход ко мне. Через меня — к Артёму. Через Артёма — ближе к ним всем.