Странное дело: бизнес рушился, имя горело, юристы говорили слова вроде «субсидиарная ответственность» и «не исключено уголовное», — а думал я не об этом.

Я думал о том, что прочитал в письме.

Я заставил себя прочитать всё. До последней страницы. Не по-деловому, не глазами человека, который ищет, как защититься, — а просто прочитать, как читают приговор себе. И там был не только набор документов против меня. Там был пятнадцатый год — собранный так, как я сам никогда не давал себе труда его увидеть.

С той стороны.

Я всю жизнь знал пятнадцатый год как историю про себя: про то, как меня, талантливого мальчишку, обокрали трое старших и выкинули с двумя миллионами из восьми. Моя обида. Мой счёт. Я десять лет смотрел на три этажа и вёл его.

А в письме пятнадцатый год был рассказан как история про человека по фамилииГущин .

Маленький субподрядчик. Честный до неудобства — настолько честный, что не умел «обходить», а я умел, и в этом была вся разница между нами. Когда понадобилось, чтобы кто-то упал вместо нас, упал он. Я выбрал направление. Я вывел цифры. Я сделал так, чтобы документы показывали на него. Мне был двадцать один год, и я гордился тем, как чисто вышло.

Дальше в письме было то, чего я не знал. Чего не дал себе узнать. Суды. Долги, которые повесили на него. Как от него отвернулись все, потому что в нашем мире от документированного виновного отворачиваются быстро. Как он год пытался доказать, что его подставили, — и не смог, потому что подставили его чисто, моими руками, а чистую работу не разваливают. Как он остался один. И как через год его не стало.

И дата.

Я смотрел на эту дату и не мог отвести глаз. Потому что от того дня, когда он влез в петлю, до того дня, когда я подписал свой уход с двумя миллионами и начал десять лет жалеть себя, прошло несколько месяцев. Он умирал ровно тогда, когда я считал себя главной жертвой пятнадцатого года.

Я был так занят своей обидой, что не заметил, как убил человека.

Я пытался по привычке найти способ это обойти.

Так я устроен. Любую конструкцию я первым делом проверяю на то, где можно срезать угол. Я и тут начал искать — не угол в обвинениях, нет. Угол в совести. Лазейку, через которую можно было бы остаться в своей старой удобной истории про обокраденного мальчика.

«Я был молод». Был. Двадцать один. Но я и в двадцать один уже знал, что делаю, — я именно потому и гордился, что знал и сумел.

«Времена были такие». Были. Но Гущин жил в те же времена и не свалил свою беду на чужого, хотя мог.

«Я не знал, что он покончит с собой». Не знал. Но я не дал себе труда даже узнать его фамилию — какое мне было дело, что станет с тем, кого я столкнул туда, где не жалко.