Сабра Крават редко навещала дом своей дочери, и когда она все-таки приходила, сама простота её стройной, прямой фигурки в тёмно-синем жоржете или чёрном крепе поражала на фоне этих мраморных колонн, обширных коридоров и королевских портьер. Иногда она всё же приезжала, и в такие моменты её можно было увидеть в большой центральной комнате, похожей на тронный зал, стоящей перед портретами двух детей своего сына — Фелис и Янси Крават. Не сумев обрести ни одного из этих детей для себя, Донна велела их нарисовать и повесить там, по одному с каждой стороны огромного камина. Она хотела подарить их своей матери, но Сабра Крават отказалась их принимать.
— Тебе они не нравятся, Сабра, дорогая? Это лучшие работы, которые Сеговия когда-либо создавал. Может, потому что они современные? Мне кажется, они похожи на детей — тебе не кажется?
«Они просто чудесны».
«Ну, так что же?»
«Мне пришлось бы построить для них дом. Как бы они смотрелись в гостиной дома на Кихека! Нет, позволь мне приходить сюда и смотреть на них время от времени. Так они всегда будут для меня свежим сюрпризом».
Конечно, эти портреты были довольно удивительными. Вернее, один из них. Сеговия неплохо передал маленькую Феличе, но допустил ошибку, изобразив её в испанском костюме, и почему-то её угловатые очертания и мальчишеская фигура не сочетались с этими роскошными кружевами и атласными нарядами. Мальчик, Янси, отказался наряжаться по случаю — да и вообще с нетерпением относился к самой идее позирования. Сеговия запечатлел его быстро и блестяще, с поразительным результатом. На нём были свободные, довольно грязноватые белые теннисные брюки, белый шерстяной свитер с дыркой на локте и был без шляпы. В правой руке — этой стройной, красивой, выразительной руке — он держал безжизненную, наполовину выкуренную сигарету, от которой слабо вился сине-серый дым, а её тускло-красный огонек был единственным цветовым акцентом на картине. И всё же весь портрет был красочным, трогательным, живым. Поза мальчика была такой дерзкой, такой гибкой, такой беспечной. Глаза следили за тобой. Он был человеком.
«Похож на Руби, не правда ли?» — сказала Донна, когда впервые показала картину своей матери.
«Нет!» — ответила Сабра с огромной энергией. «Совсем нет. Это твой отец».
«Ну… может быть… немного».
«Немножко! Ты с ума сошла! Посмотри на его глаза. На его руки. Конечно, они не так красивы, как были — как и сейчас — руки твоего отца…»
Прошло пять лет с тех пор, как Сабра слышала новости о своём муже, Янси Кравате. И вот теперь, впервые, она почувствовала, что он мёртв, хотя никогда не признавала этого. Несмотря на его возраст, она слышала, что Янси уехал во Францию во время войны. Американская и английская армии отказались его принять, поэтому он покрасил свои седеющие волосы, солгал о своём возрасте, выпятил свои всё ещё величественные плечи и каким-то образом — своими глазами, голосом, руками или сочетанием всего этого — загипнотизировал их, заставив принять его. В неофициальном отчёте его занесли в число пропавших без вести после того, как прекратилась бойня на том кровавом поле, которым превратилось лесистое плато под названием Аргонна.