«В следующий понедельник. Две повозки. Одна с типографским оборудованием, другая с домашней утварью и постельными принадлежностями. Янси настаивает, чтобы мы взяли с собой пружины для моей кровати — прямо из нашей кровати здесь, уложенные в повозке».
Мать Бриджит, казалось, не слышала. Она смотрела через сад туда, где прерия встречалась с небом. Ее глаза за очками в стальной оправе видели зрелище, о котором Сабра и не подозревала. — Итак. До этого дошло. Они всё-таки открыли её для белых — землю, которая должна была принадлежать индейцам навсегда. «Пока растёт трава и текут реки». Так гласил договор. Хм. Ну, что же будет дальше!
«О, индейцы…» — сказала Сабра. Ее тон был таким, как будто она говорила о прерийных собачках, семилетних саранчовых нашествиях или любой другой подобной западной напасти.
«Я знаю», — сказала мать Бриджит. «Их не изменишь. Никто не знает этого лучше меня. У меня в школе уже два года подряд учатся индейские девочки. Мы учили их мыться каждый день; они учились шить, вышивать, готовить, читать и писать. Их учили вязанию из шерстяной пряжи, коралловому рукоделию, рисованию и даже живописи и вокалу. Они изучали Евангелие Сына Божьего. Они уходили отсюда такими же опрятными, милыми и воспитанными, как любая девушка, которую только можно себе представить. А через две недели я слышала, что они вернулись к своим одеялам. Говорите, что хотите, но чистокровные индейцы сегодня находятся примерно там же, где и до Джошуа. Ну…»
Сабре всё это было немного скучно. Она пришла в старую миссию не для того, чтобы слушать рассказы об индейцах. Она пришла попрощаться с матерью Бриджит, чтобы та уделила ей внимание и восхищалась ею. Разве она не собиралась стать такой же пионеркой, о каких пишут в книгах?
«Мне пора, дорогая матушка Бриджит. Я только на минутку заглянула… столько дел». Она была слегка разочарована театральностью этого визита.
«У меня для тебя кое-что есть. Пойдем». Она прошла впереди через сад, по песчаниковым плитам крыльца, в полумрачный, прохладный и с запахом затхлости зал миссии. Она оставила Сабру там и быстро ушла по коридору. Сабра ждала, благодарная за это тенистое убежище после жары канзасского солнца. Она знала этот зал и голые светлые комнаты, выходящие из него, с самого детства. К её носу донёсся аромат хрустящей корочки пирога: конечно же, это была корочка, в которую должны были положить сочный ревень. Где-то за поворотом коридора раздался звук открывающейся и закрывающейся тяжелой двери — щелчок, глухой стук. Она никогда не видела комнату матери Бриджит. Никто не видел. Сабра задумывалась об этом. Сестры Лоретто ничего не владели. Таково было правило Ордена. Притяжательное местоимение первого лица они никогда не употребляли. Сабра вспомнила, как однажды утром сестра Инночента вбежала в комнату в сильном смятении. «Наш розарий!» — воскликнула она. «Я потеряла наш розарий!» Нитка молитвенных бус, которую она всегда носила на талии, каким-то образом соскользнула или порвалась и пропала. Они ничего не оставляли себе. В их руки попадали странные, а порой и прекрасные вещи, от которых они немедленно избавлялись. Сабра видела, как мать Бриджит расставалась с причудливыми предметами. Однажды это был нож для снятия скальпа с коричневыми пятнами, похожими на ржавчину, но не являющимися ею; в другой раз — дощечка для переноски младенцев племени осейдж с ярким и искусно вышитым бисером кармашком, в котором какая-то индианка носила своих детей, привязанных к своей неутомимой спине. Там висел девиз, вышитый яркими шерстяными нитками рукой какой-то полной надежды эмигрантки из Новой Англии много лет назад. Его завитые буквы гласили: «Музыка обладает чарами, умиротворяющими дикое сердце». Его нашли висящим на стене чуть выше аккуратного маленького салонного органа в хижине поселенца, чья молодая жена и дети были убиты во время внезапного восстания индейцев в его отсутствие.