Для жителей Уичито не было ничего необычного в виде этих огромных крытых грузовиков, которые вскоре с грохотом устремятся к горизонту. Подобные им уже проложили немало колеи на прериях Канзаса. Колонна повозок прокладывала свой опасный путь на запад со времён старого испанского тракта, глубоко изрытого колдобами тяжёлых колёс мексиканских повозок. Те самые индейцы, которые торговали шкурами, мехом и людьми, использовали тропы белых людей для своих торговых путей. И всё же в этой небольшой экспедиции, отправлявшейся в путь, было нечто, в чём сочетались трагическое и нелепое. Мужчина — огромный, причудливый, непрактичный; женщина — сжавшая губы, ужасно решительная, с глазами, устремлёнными неподвижным, невидящим взглядом того, кто знает, что стоит лишь раз моргнуть — и слёзы хлынут потоком; ребёнок, выходящий из себя от волнения и нетерпения отправиться в путь. С того самого дня, когда Янси рассказал о «Бегстве», чёрный Исайя умолял взять его с собой. Получив отказ, он дулся целую неделю, а теперь его нигде не было видно.

Упакованные повозки стояли в ожидании перед домом Венаблов. Пожалуй, никогда в истории освоения Запада женщина не отправлялась в пионерский поход в таком наряде. Сабра всю жизнь управляла лошадьми; поэтому теперь она ловко перешагивала с земли на ступицу, со ступицы на верх колеса, устроилась на высоком сиденье повозки и взяла вожжи с ловкостью и внешним самообладанием. Её глаза были огромны, а бледное лицо стало ещё бледнее. На ней было прошлогоднее второе по качеству серое платье из шевиота, с подкладкой, косточками, баской и (хотя для того времени и простое) с плетением по всему лифу в виде замысловатого узора из завитков. Её серая соломенная шляпка была украшена лишь бархатным помпоном и птичкой. Её ноги, в высоких туфлях на пуговицах, с трудом доставали до пола повозки, поэтому в последнюю минуту из дома вытащили подножку и поставили так, чтобы она могла как следует удержаться во время долгой и изнурительной поездки. Этот предмет мебели не больше выбивался из окружающей обстановки, чем сама кучерша. Это была пухлая круглая подножка из красного дерева, обтянутая ярким гобеленом, который вышила бабушка Сабры, когда еще была прядильщицей . Узор из выцветших алых, жёлтых и синих цветов изображал, по-видимому, пару какаду, сражающихся в розовом кусте. Янси поднял Сима на сиденье с ситцевой подушкой рядом с Саброй. Его короткие ноги в сапогах с медными носками торчали прямо перед ним. Его тёмные глаза широко раскрылись от волнения. «Почему бы нам не поехать?» — требовал он снова и снова, почти криком. Он кричал лошадям, как слышал, что делают возчики. «Вперед, сюда! Вперед! Вперед!» Его бабушка и дедушка, взиравшие на них с внезапной мукой на лицах при виде этой маленькой экспедиции, действительно отправляющейся столь нелепо в неизвестность, перестали существовать для Сима. Пока Сабра вела одну повозку, а Янси — другую, мальчик перемещался между ними на протяжении всего долгого пути, проводя утро на сиденье рядом с матерью, а послеобеденное время — рядом с отцом, с перерывами на дремоту, свернувшись калачиком на подстилке в задней части повозки. Весь первый день с ним было ничего не поделать. Он кричал: «Гиддап! «Хо-о! Ги-оп!» до тех пор, пока не охрип, останавливаясь лишь для того, чтобы стрелять в воображаемых медведей, пантер, диких кошек и индейцев, и в целом доведя себя до такого состояния возбуждения и истощения, что у него заблестели глаза, поднялась температура, и впоследствии ему пришлось с большим трудом давать касторовое масло.