Почему-то у неё, Сабры Крават, ещё не было ощущения, что она — часть всего этого. Она была просто наблюдательницей. Первое, что она заметила, выйдя на пыльную улицу в своём модном платье и шляпке, заставило её сердце сжаться. Те немногие женщины, которых можно было увидеть, суетливо снующих туда-сюда, носили солнечные чепчики и ситцевые платья — такую одежду, в которой Сабра видела женщин у себя дома, в Уичите, развешивающих в понедельник постиранное белье на веревке во дворе. Здесь они выходили из мясной лавки или продуктового магазина с дневным провиантом в руках: пакетом мяса, банками с помидорами или персиками, без обертки. Бросив на Сабру быстрые украдчивые взгляды, они исчезали в той или иной маленькой сосновой лачуге. Сразу же после этого среди чопорных грубых оконных занавесок в этих жилищах, хваставшихся такой элегантностью, поднималось большое волнение.
«Но остальные… — запнулась Сабра. — Другой сорт женщин…»
Янси неправильно понял. «В таком городке, как этот, полно и тех, и других, но в это время суток они не выходят на улицу».
«Не будь таким грубым, Янси. Я имею в виду дам, таких как я сама… с которыми я могу поговорить… которые придут в гости… то есть…»
Он махнул рукой туда-сюда. «Да ты же только что видела нескольких дам, разве не так?»
«Те!»
« Ну, дорогая, ты же не можешь ожидать, что эти дамы будут носить свои лучшие наряды по утрам, чтобы заниматься домашней работой. К тому же большинство мужчин пришли без своих жен. Они пошлют за ними, и тогда у тебя будет полно компании. Не каждая женщина проявила бы такую смелость, как ты, живя здесь в таких суровых условиях. Ты из того же теста, что и Рахель, и мать Гракхов».
Рахель, как она знала, была из Библии; с Гракхами у неё было немного неjasno, но она безмятежно наслаждалась осознанием того, что это был комплимент.
В этом маленьком городке с одной-единственной улицей пролегала нелепо широкая улица — наверняка шириной в пятьдесят футов. Здесь и там от неё отходил тот или иной одинокий дом. Но вся жизнь Осейджа, казалось, сосредоточивалась именно здесь. Ещё можно было увидеть палатки, служащие жилищами. Дома и магазины были построены из неокрашенного дерева. Они выглядели так, будто их соорудили за одну ночь, что, собственно, и было на самом деле. Они сурово выходили на широкую, изрытую колеями дорогу из красной глины, а грязная дорога отвечала им таким же суровым взглядом, и безжалостное небо жгло обоих с яростной силой, при этом ни одного дерева или клочка зелени, чтобы поднять настроение или успокоить взгляд. К грубым столбам для привязывания лошадей, глубоко вбитым в землю, были привязаны всевозможные повозки: одноколесные тележки, шаткие повозки, обветшалые фургоны, запряженные мулами; тут и там — открытая повозка, покрытая пылью прерий; и повсюду, господствуя над всем, — те четвероногие короли, без которых жизнь в этом отдалённом месте была бы невозможна — лошади всех размеров, пород, мастей и сортов. Индейские пони, пинто, вьючные лошади, худые длинно ноги, и изредка — существо с блестящими глазами, которое с презрительным копытом, как будто его предки знали испанские месы, отбрасывало красную глину. Это были прямые потомки лошадиных патрициев, которых почти четыреста лет назад Коронадо или Москоско привезли через океан в землю Семи Золотых Городов.