Пит Пичлин, его чероки-жена и целая стая малышей рассеялись. Это было волшебство. Они поблекли, исчезли. Словно женщина засунула своих малышей в сумку, как кенгуру. А что касается калеки, то он мог бы быть и сороконожкой. Янси и испанец остались одни на солнечном углу улицы. Лицо Миро теперь стало странно сжатым. Глаза превратились в чернильные щели. Он собирал всю свою небольшую храбрость, вытаскивая её из самых глубин души.

«Я кое-что знаю. Мне нужно тебе это сказать», — произнес он по-испански, едва шевеля губами.

Янси ответил на том же языке: «Выкладывай».

Испанец промолчал. Щели смотрели на Янси. Янси понимал, что, должно быть, кто- то уже хорошо заплатил Миро, раз тот проявлял такую смелость, хотя страх сжимал ему самую душу. «Ты что-то знаешь, а? Ну, Миро, лучше знать, чем не знать». С этой философской фразой он показал Миро, как западный человек может пожать плечами, и неспешно удалился.

Миро прыгнул за ним одним бесшумным скачком, словно кошка. Теперь он, казалось, больше боялся не раскрыть то, за что ему заплатили, чем сказать это. Он заговорил быстро, по-испански. Его твёрдые «р» стучали, как град по жестяной крыше. «Я говорю только то, что мне сказали. Эти слова не мои. Они говорят: „Ты друг Янси Кравата?“ Я говорю: „Да“. Тогда они говорят: „Скажи своему другу Янси Кравату, что мудрость лучше богатства. Если он не закроет свой проклятый рот, он умрет“. Эти слова не мои. »

«Спасибо», — задумчиво ответил Янси, теперь уже говоря по-английски. Затем одной изящной белой рукой он стремительно потянулся, резко и сильно дернул за алый шейный платок Миро и скрутил его. Этот жест был одновременно и оскорблением, и угрозой. «Передавай им…» Внезапно Янси остановился. Он открыл рот, и из него вырвался звук настолько ужасный, настолько неземной, что кровь застывала в жилах у любого, кто его слышал. Это был звук, напоминавший что-то среднее между гоготанием разъярённого индюка-самца и воем койота. На всем Юго- Западе было известно, что этот ужасный звук, известный как «гоббл», имел черокийское происхождение и был криком смерти среди индейцев территории. Было известно также, что когда индеец издавал этот звук, это означало внезапную гибель для любого или всех, кто окажется на его пути.

Лицо испанца приняло странный тестообразный серый оттенок. С тихим хныканьем он бросился бежать — полоса пурпурного, алого и коричневого — за угол ближайшей лачуги и исчез.

К сожалению, Янси не смог устоять перед искушением похвастаться перед Саброй этим драматическим триумфом. Более того, история была рассказана в присутствии Сима и Исайи и проиллюстрирована — прежде чем Сабра успела это предотвратить — великолепным воспроизведением леденящего кровь гогота. Они сидели за полуденным обедом, а Исайя бодро сновал туда-сюда между плитой и столом. Вилка Сабры, на полпути ко рту, с грохотом упала на тарелку. Её лицо побледнело. Аппетит у неё пропал. Сим, обученный тем природным актером и мимом, чернокожий Исайя, провел весь день, пытаясь точно воспроизвести этот отвратительный звук, что привело к катастрофическому исходу: Сабра, нервы которой были разорваны на куски, хорошенько отшлепала его и, для пущей уверенности, дала Исайе резкую пощечину. К счастью, весь смысл зловещего индейского хрюканья ускользнул от её внимания, иначе она, возможно, прибегла бы к ещё более суровым мерам.