— Ты ведь любишь меня? — вдруг спросил Корнелиус, резко разворачивая меня к себе. Его пальцы легли на мои плечи крепко и болезненно, и в голосе прозвучала странная, почти детская жажда обладания, словно он требовал не чувства, а печати на документе.
«Воспоминания должны говорить, что да», — едва не сорвалось у меня с языка. Я почувствовала, как поднимается к горлу горький смешок, и вовремя прикусила губу, спрятав его за ровным дыханием. Я должна была быть осторожной. Я больше не имела права на искренность.
— Ты мой муж, Корнелиус, — ответила я тихо, выдерживая его взгляд. — Разве может быть иначе?
Он удовлетворённо кивнул, ведь получил именно тот ответ, которого ожидал. Он не искал любви. Он искал подтверждения своей власти, отражение самого себя в чужих словах.
Вечером был официальный ужин, один из тех бесконечных, вязких ритуалов, которыми дворец поддерживал иллюзию порядка. Серебро и хрусталь отражали свет, слуги двигались бесшумно, как тени. Король сидел во главе стола, неподвижный и безупречный, с тем самым выражением лица, которое внушало подданным уверенность и страх одновременно. Его аура спокойствия теперь пахла для меня иначе — озоном перед грозой и жжёной плотью, тонким привкусом силы, которая не просит, а подчиняет.
Я смотрела на него через длинный стол, уставленный блюдами, и чувствовала, как внутри поднимается ярость, медленная и горячая, как расплавленный металл. Как он может сидеть так спокойно? Как может обсуждать поставки угля и новые железнодорожные ветки, когда он — чудовище, питающееся чужими судьбами?
— Виолетта, дорогая, — его голос прозвучал мягко, ласково, и от этой мягкости по спине пробежал холодок. — Я слышал, ты начала интересоваться историей нашей династии? Библиотекарь упомянул, что ты запрашивала архивы за последние пятьдесят лет.
Я замерла, сжимая в руке тяжёлую серебряную вилку так сильно, что костяшки побелели под тонкой кожей. Он следил. Конечно, он следил. В этом дворце не существовало невинных вопросов.
— Да, Ваше Величество, — ответила я спокойно, опуская взгляд, будто смущённая собственным рвением. — Пребывание в руках врагов заставило меня осознать, как мало я знаю о корнях нашей силы. Я хотела понять, почему они так боятся нас.
Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на интерес.
— Они боятся нас, потому что мы — порядок, а они — хаос, — произнёс он твёрдо, будто высекая слова из камня. — Но история — опасная вещь для неокрепшего ума. Не стоит уходить слишком глубоко в пыльные свитки. Иногда знание приносит больше смятения, чем пользы.