Чего он боялся? Этот вопрос не давал мне покоя. Не может быть всё так просто. Если бы им нужна была просто послушная невестка, они бы нашли другую, более покорную, менее любопытную, не прошедшую через побег и возвращение. Я чувствовала это каждой клеткой: за моим возвращением стоит нечто большее. Какая-то тёмная, древняя необходимость, связанная не только с браком, но с силой, с равновесием, с механизмом, который Король не мог позволить себе сломать. Я была не просто женой для его сына — я была частью конструкции, винтиком в системе, которую он собирал годами. И если этот винтик выпадет, что-то рухнет.
Я улыбнулась ему через стол, как улыбаются послушные дочери и благодарные королевы, и в этой улыбке не было ничего, кроме холодного расчёта.
Ночью дворец погрузился в тревожный сон. Стражники у моих дверей зевали, опираясь на копья, факелы чадили, отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. Тишина была плотной, как бархат, но под ней пульсировало напряжение. Я сидела на краю постели, не раздеваясь, и смотрела в темноту, прислушиваясь к собственному дыханию.
Я не могла доверять никому из живых.
Поэтому я позвала того, кто остался моим единственным связным с прошлым.
— Уро…
Тень в углу комнаты дрогнула, словно её коснулся невидимый ветер. Из густой темноты бесшумно выскользнула длинная гибкая фигура, и по ковру, почти не тревожа ворс, потянулся узкий след. Демон-змея двигался так, будто был не плотью, а самой ночью, вытянутой в живую форму. Он не умел говорить — в его горле не было ничего, что могло бы родить звук. И всё же я чувствовала его присутствие острее, чем любое слово.
Уроборос выглядел истощённым. Его чешуя, прежде отливавшая густым тёмным блеском, теперь потускнела, стала матовой, как старый свинец. Он угасал без подпитки, без того узла силы, к которому был привязан. Его жизненная энергия утекала постоянной, мучительной каплей, и я видела это в каждом его движении. Он подполз ближе и осторожно положил плоскую голову мне на колени, как зверь, ищущий тепла. Вертикальные зрачки расширились, в них дрожало отражение единственной лампы, и этот слабый свет делал его взгляд почти человеческим.
— Ты тоже чувствуешь это, правда? — прошептала я, проводя пальцами по прохладной коже у основания его шеи.
Он ответил тихой вибрацией, похожей на шелест сухих листьев в осеннем саду. Его раздвоенный язык коснулся моей ладони. Уро тосковал. Я ощущала эту тоску, как собственную. Он был частью Ноа, его продолжением, его тенью, и теперь эта тень металась, не находя опоры. Мы оба были обрубленными ветвями одного и того же дерева.