Море сегодня бурное, волны украшены белыми гребнями, остатками разразившегося так вовремя шторма, спасшего нас. Пена колышется, вздымается и опадает под ветром, а темная синева искрит под солнцем. Прикусив губу, я слежу за изменчивыми волнами.
– Но если я уйду, если сделаю так, чтобы дозор точно знал, что я ушла, разве они все равно не явятся, чтобы забрать наших просто потому, что могут? Разве люди перестанут умирать?
Я подтягиваю колени к груди. Буря, бушующая под ребрами, заставляет чувствовать себя такой маленькой.
– Скажи, что мне делать, отец, – шепчу я. – Я больше не могу найти себя. Я как будто исчезла, когда ты… теперь, когда тебя нет. Мне никак не найти свой путь.
То ли по всколыхнувшемуся воздуху, то ли по чему-то еще я понимаю, что за моей спиной кто-то есть. Оглядываюсь через плечо и вижу Кая, погруженного в глубокое уныние.
– Не против, если я присоединюсь?
– Вовсе нет, – отвечаю я, а он касается кончиками пальцев таблички с именем моего отца в знак уважения.
Потом Кай опускается на корточки по другую сторону могилы. Мы теперь втроем, рядком. Несколько секунд проводим в молчании. Покой и море омывают нас, и я понимаю, что Кай тоже нуждался в этом уединенном уголке. Возможно, тяжесть острова лежит не только на моих плечах.
– Перл собирается задержаться на некоторое время, помочь знахарке, – говорит наконец он.
– Перл лечила меня на «Фантоме»; я порезала ногу, а она перевязала ее, смазав травяной настойкой. Она окажет нам огромную помощь, – отвечаю я. Но не упоминаю знахарку. Только не когда ее братья лежат, завернутые в саваны, только не когда зубастая пасть вины грозит проглотить меня целиком.
Кай делает глубокий вдох, потом медленно выдыхает.
– Агнес права, Мира.
– Не надо.
– Не буду, – он бросает на меня взгляд. – Но со временем ты это поймешь.
Я ничего не говорю. Внутри меня зияет дыра, в которую падают кусочки меня. И я боюсь, что если посмотрю слишком пристально, если признаю, что она вообще есть, то провалюсь туда совсем и никогда не найду путь наружу. Дыра поглотит меня, окутает вечной непроглядной ночью. Эта дыра – опустошение и горе. И вина. Она становится все глубже, все шире. Дыра на месте тех, кого я любила.
– Мы ничего не спасли из твоего дома, Мира. Вещи отца, матери, твои… Мне жаль.
– Ничего. – Голос мой слабый и хриплый. – У меня есть карта и письмо мамы. А остальное… – Я сглатываю. В горле встает комок, когда я представляю сундук, полный маминой одежды и ее записных книжек, отцовскую трубку и его любимую кружку. – Остальное всего лишь якоря.