Я, откашливаясь, прочищаю горло.
– Кай не хотел читать это вслух, потому что защищает меня. – Я грустно улыбаюсь ему. – Но я прочту. Я слишком многим обязана этому острову, чтобы скрывать что-то от вас.
Рядом, точно верная тень, возникает Агнес, и ее присутствие, как всегда, придает мне сил.
– Жители Розвира, говорится в послании, укрывают особу, представляющую чрезвычайный интерес для дозора. Особу по имени Мира. Если меня к следующему полнолунию не доставят в тюрьму дозора на Пенскало для допроса… – Я облизываю губы. – То они пойдут от двери к двери, разыскивая всех, кто знает меня, и отправят в тюрьму их, чтобы допросить вместо меня.
– Мира… – начинает Агнес, положив руку мне на плечо.
Лист пергамента шелестит, трепещет в моих пальцах. Мы все знаем, что на самом деле означает этот «допрос». Пытки. И если дозор схватит людей,моих людей, из тюрьмы их не выпустят. Живыми, по крайней мере.
Ветер, летящий со стороны деревни, пахнет дымом, смертью, сыростью и насилием. Я вдыхаю горький запах, и чувство вины поглощает меня. А когда я обвожу взглядом окружающие меня лица, то вижу лишь пустоту. Как будто все мы вышли из комнат, в которых живем, через двери в глубине наших душ. Я навлекла это на нас.
Шесть смертей.
Два десятка раненых.
Это моя вина.
– Мира… – повторяет Агнес, пытаясь развернуть меня к себе. – Ты тут ни при чем. Ты не…
– Не говори так. – Я передаю ей бумагу и провожу рукой по глазам. – Все мы знаем, кто в этом виноват.
Поднимаю взгляд и вижу, что Элайджа наблюдает за мной, скрестив на груди руки. Перл стоит рядом с ним. Она шепчет ему что-то, и он кивает, но лицо его непроницаемо. Когда передаваемый по кругу пергамент добирается до него, Элайджа не удостаивает его и взгляда – и, широко шагая, удаляется. Все вокруг избегают смотреть на меня, стоят, уставившись в землю или просто в пространство. В голове нарастает давление. Эти тела у моих ног, этот плач ребенка, этот тонкий, пронзительный вой, все это просто… невыносимо.
Я сижу на корточках у его могилы. Из земли торчит простой деревянный столбик с его именем и датой смерти. Памятник ставил Кай; он окружил имя отца рамкой из волн. Касаюсь резьбы пальцами, и это словно связывает нас. Вокруг нежно розовеет морская армерия, его любимая. Кажется, на этом кусочке скалы цветов стало больше, чем в прошлые годы. Мне нравится думать, что это благодаря ему, что это он вдохновляет дикие травы, чтобы у нас был уголок, где мы с ним все еще можем побыть вдвоем.
– Если я останусь на Розвире, люди продолжат умирать, – тихо говорю я, глядя на океан.