– Мира Боскавен, ценой связующего заклятья станут все воспоминания о твоем отце.
И я снова лишаюсь воздуха.
– Ч-что?
– Все воспоминания. Каждый миг. Ты будешь знать, что у тебя был отец, будешь чувствовать любовь к нему. Но ты не вспомнишь ни его голоса, ни его лица, ни его запаха. Ни того, как он держал тебя, маленькую, на руках; ни как вы вместе чинили сети на залитом солнцем крыльце; ни сказок, которые он тебе рассказывал; ни перчаток, которые он давал тебе, когда ты выходила в море в шторм. Заклятье заберет все.
Я задыхаюсь. Дым, кажется, становится все гуще и гуще. Падаю на колени под тяжестью того, что они намерены забрать…
– Это твое решение, только твое. Ты пройдешь через заклятье? Стоит оно того, чтобы заплатить такую цену?
Я вспоминаю отца. Его добрые глаза цвета морской волны. Вспоминаю наш дом, наши ночи, проведенные у очага. Вспоминаю его могилу и гроб, сделанный для него Каем, с резьбой, в которую вложено столько любви…
Щеки мои мокры, и я понимаю, что плачу. Сердце мое разрывается.
Потом я вспоминаю Розвир. Вспоминаю своих соседей, все гулянья с жителями Пенрифа, каждый праздник, каждую свадьбу. Вспоминаю детей, голодных детей. И чувствую, как это гложет меня. Я вспоминаю ту ночь, когда остров горел. Тот ужас, и тела, и крики.
Судорожно втягиваю воздух.
И понимаю, что он бы хотел, чтобы я это сделала. Он и сам бы так поступил, даже если бы это убило его. Отец пошел бы на это, чтобы спасти нас. Он бы отдал все. И еще. И еще.
Я выпрямляюсь. Дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. И смотрю на ведьм, отгороженных от меня стеной дыма и молчания.
– Да. Заплатить эту цену стоит, – произношу я, чувствуя, как вдребезги разбивается сердце.
Но я вздергиваю подбородок, достаю карту, кладу ее у своих ног в меловом круге. Острова, рифы, бурные волны начертаны на пергаменте чуть поплывшими черными чернилами. Это знание – знание, которое я должна хранить и всегда носить с собой. Всегда.
– И – да. Я ее заплачу.
Нахожу в темноте глаза Эли. Две звезды, сверкающие в свете одинокой свечи. И в этих глазах я черпаю силу.
Цель.
Надежду.
Цепляюсь за память о папе. Вот мы идем по пляжу, его огромная рука сжимает мою маленькую ручку, я смотрю на него снизу вверх, солнце озаряет его улыбку, он кажется мне деревом, высоченным, древним, вечным, и я улыбаюсь сквозь слезы, лелея этот миг, стремясь сохранить его так долго, как только смогу. Пока он длится…
Звучит одно-единственное слово, и меня словно пронзает молния.
Я кричу, падаю, охваченная раскаленным добела жаром. Я обхватываю руками голову. Боль невыносима. Я ничего не вижу. Я не могу думать. Пусть это прекратится!