Он стоял немного в стороне, пристально наблюдая за ней. В его взоре не было ни тени смущения, только спокойное, неспешное изучение. Не дерзкое, не насмешливое, но от этого еще более непростое.
Дыхание Сони сбилось, щеки запылали жарким румянцем. Она опустила ресницы и попыталась снова сосредоточиться на повести. Но мысли спутались, слова, еще мгновение назад живые и осязаемые, растаяли, уступив место странному волнению.
Чтение закончилось. Наступила короткая, насыщенная тишина, и через секунду комната взорвалась аплодисментами.
Гости зашумели, наперебой делясь впечатлениями. К счастью Сони, ее мнением не интересовались. Перед столькими людьми она вряд ли смогла бы произнести хоть что-то вразумительное, тем более, что пропустила половину повествования.
Вскоре Раевская объявила перерыв. Подали чай со сладостями, и беседа потекла в свободном ключе.
Соня молча сидела в своем уголке. Ей была непривычна подобная атмосфера. В пансионе ее готовили к светским приемам, где допускалось общение на ограниченное количество тем. Здесь же высказывались откровенно, вдохновенно спорили, не стыдились поднимать острые вопросы и искать скрытые смыслы. Ее восхитило то, с какой легкостью собеседники переходили от обсуждения одной идеи к другой, как самоотверженно отстаивали свое мнение, как внимательно слушали оппонента в стремлении поиска истины и понимания.
Ее не покидало ощущение волшебства. Она очень любила книги и впервые оказалась в обществе, которое полностью разделяло ее увлечение. Однако Соне пришлось признать, что она не дотягивает до здешних дам ни начитанностью, ни кругозором.
Постепенно дискуссия улеглась. Гости снова начали делиться на небольшие группы, некоторые откланивались и уезжали.
Графиня Петровская как раз поднялась, чтобы распрощаться с Софьей Алексеевной, когда в глубине комнаты вспыхнул спор о крепостном праве. Князь Волконский, гостивший у Раевских, ярый сторонник отмены крепостничества, громко доказывал, что существующий порядок вещей не только бесчеловечен, но и губителен для будущего. Его оппонент, помещик Трощинский, не менее эмоционально отвечал, что освобождение крестьян приведет к хаосу и разорению поместий.
— Это позор для цивилизованного общества! — возмущался Волконский. — Не может человек принадлежать другому человеку, это противоестественно! Разве разумно ожидать истинного процветания страны, когда половина его жителей обречена на рабское существование?
— Но такой уклад сложился давным давно! — с жаром протестовал Дмитрий Прокофьевич. — И не просто так! Мы, дворяне – щит и меч империи! И ваш мундир, Сергей Григорьевич, тому яркое подтверждение! Мы били Наполеона под Вязьмой и Малоярославцем! А смогли бы вы скрестить вашу шпагу в сражении, если бы вам пришлось в это время держаться за плуг?!