Они вошли внутрь.
Виртушинский раздвинул шторы и распахнул окно, впуская в комнату вместе с шелестом осеннего дождя влажный холодный воздух. От резкого света Оржеховский проснулся и, заслонив глаза рукой, недовольно замычал.
Бессонов тем временем взглядом знатока осмотрел батарею пустых графинов, понюхал содержимое нескольких бокалов.
— Венгерское… Мадера… Водка… — перечислял он. — Оржеховский, ты что, обнес отцовский погреб?!
Антуан приблизился к другу, склонился над ним, но тут же отпрянул, скривившись от неприятного запаха. Он похлопал Володю по небритым щекам.
— Просыпайся, пропойца!
Володя проворчал что-то невнятное.
Бессонов не унимался.
— Вставай! Вставай!
— Отстань! — отмахнулся Володя.
— Чего ты тут пьянствуешь? Да еще и один! Хоть бы нас позвал!
— Она покинула меня… — пробормотал Володя.
— О ком это он? — Антуан удивленно глянул на Виртушинского.
— Похоже, о Соне…
Алексей поднял со стола несколько рисунков, на которых отчетливо проступали черты лица и фигуры Софии Ковальской. Они были выполнены в изящной, светлой манере, придававшей девушке эфемерность, словно она была соткана из воздуха и света. В нижнем углу стояла дата: июль 1820. А рядом лежали разорванные и измятые новые эскизы. В них не было ни легкости, ни красоты. Грубые, ломаные линии формировали темные, безобразные силуэты, напоминавшие чудовищные тени.
— Володя, что стряслось? — обеспокоенно осведомился Виртушинский.
— Моя Муза… — промямлил Оржеховский.
— Что с ним? — взволнованно прошептала Катаржина.
— Ne vous inquiétez pas, ma chère[1]! — ответил Бессонов с очаровательной улыбкой.
— Барышня, давайте обождем в гостиной за чашкой чаю, — предложила Клавдия Кирилловна. — Господа справятся и без нас.
С этими словами она приобняла девушку за плечи и с деликатной настойчивостью повела к выходу.
— Катерина Станиславовна, пока вы не ушли, — Виртушинский, повысил голос, чтобы его услышали, — прикажите, пожалуйста, топить баню!
— Конечно, — кивнула на ходу Катаржина.
— И сытный обед был бы кстати! — бросил вдогонку Бессонов.
Когда все было готово, Антуан подхватил Володю с одной стороны, Алексей – с другой, и они отправились в домовую парную.
Как следует попарившись, друзья удобно расположились в примыкающей к ней диванной, куда им принесли роскошный обед и горячий крепкий чай. Володя, протрезвевший, отмытый и побритый, молча сидел за столом с угрюмым видом.
— Может, расскажешь наконец, что произошло? — спросил Виртушинский.
— Не хочу, — буркнул Оржеховский.
— И все же! Раз это касается Сони, я должен знать!
— Я повел себя, как свинья, — проворчал он.