Оржеховский внезапно представил Касю в золотом сиянии свечей, посреди бального зала. Взглянул на нее не как брат, а как посторонний мужчина на прекрасную даму.
Конечно, она будет восхитительна! Он сошьет для нее лучшее платье, подберет достойное приданое. Ее легкость и обаяние привлекут внимание. Женщины непременно будут завидовать, мужчины – бороться за расположение.
И чем ярче было это видение, тем сильнее внутри поднималась безотчетная тревога. Он не питал иллюзий по поводу собратьев по полу. Ему было хорошо известно, на какие ухищрения пойдет мужчина, чтобы заполучить желанную женщину. Один будет развлекать, другой – очаровывать, третий – соблазнять или склонять к бесчестию… Он и сам не был исключением.
Мысль эта будто холодной рукой сжала горло.
Разумеется, он желал сестре счастья. Однако, неплохо изучив устройство высшего общества, Володя не верил, что брак способен это счастье подарить. Слишком много отрицательных примеров было вокруг.
За фасадом из порядочности и приличий скрывались банальный прагматизм и пустая рутина. Личность женщины редко кого интересовала. Обычно мужчины искали большое приданое, хорошенькое личико и способность к воспроизведению наследников. Лишь единицы, мнящие себя просвещенными натурами, находили нужным хотя бы притворяться до свадьбы, но после все равно уничтожали жен деспотизмом или равнодушием.
Володя не раз наблюдал, как женщины, обделенные любовью и лаской навсегда теряли себя. Ранимые и чувствительные натуры угасали, как свеча на сквозняке. Те же, кто обладал более твердым характером, ожесточались, превращаясь в невыносимых мегер.
Он не хотел этого для Каси.
Как не хотел того же и для Сони.
Он пытался защитить ее от этого фарса. Оградить от обид и разочарования, накапливающихся годами в супружеских спальнях, от ложных ожиданий, наигранности и фальши.
Взамен он предлагал ей всего себя. Свою нежность, внимание, заботу. Он бы холил ее, носил на руках, восхищался каждым взглядом, каждым движением, вдохновлялся ею, как художник Музой.
«Творец должен быть свободным от оков!» — часто повторял Леруа.
Именно поэтому Оржеховский и не собирался жениться. Он хранил эту мысль, как завет, как оберег. Свобода была его личным алтарем, той самой высшей ценностью, за которую он готов был расплачиваться одиночеством и непониманием.
Быть свободным значит быть сильным. А в браке ему мерещилось удушье. Он бы не вынес, если бы однажды осознал, что сам превратился в деспота, лишившего его прекрасную Музу воли к жизни.
Только почему сейчас эта сила казалась тяжким бременем? Почему он не мог избавиться от чувства отвращения к самому себе, которое, поднимаясь из глубины души, обжигало горло и оставляло горький привкус на языке?