— Ваша ненависть взыграла с новой силой… — закончил за него Володя.
Шлейфер промолчал. Окинув Володю с ног до головы неприязненным взглядом, он отвернулся.
— Можешь торжествовать! — зло добавил он. — Я дурак. Был так ослеплен ненавистью, что не разглядел очевидного… и в итоге, потерял вообще все…
Володя прикрыл глаза. Медленно, тяжело, как сквозь туман, он осознавал, что враждебность Шлейфера, его преследования, все это было основано на ошибке. Глупой, чудовищной, непоправимой ошибке.
— Вы не дурак, Шлейфер, — произнес он. — Вы просто идиот! Угробили свою жизнь из-за пустых иллюзий!
В эту минуту, его вдруг, как вспышка молнии, пронзила жестокая в своей откровенности мысль. Всего на миг, он увидел в сгорбленной фигуре Шлейфера, как в кривом зеркале, свое собственное отражение – того, кем он мог стать, если бы вовремя не спохватился. Володя смотрел на него и думал о том, что ненависть, оказывается, не нуждается в правде. Ей достаточно первого удобного повода, а дальше она живет сама по себе, прорастает сквозь годы, питается собственным жаром. И человек, которого она сжигает изнутри, в какой-то момент перестает понимать, с чего все началось.
Он молча вышел из каземата. Затем развернулся и глянул на Фиру.
— Пусть твой отец скажет полицмейстеру, что это была случайность. Он залез в мою мастерскую, чтобы уничтожить эскизы, но услышал шум шагов, запаниковал и нечаянно опрокинул свечу. Мы с Соней подтвердим это. Его не сошлют на каторгу, но обяжут возместить убытки.
Шлейфер ошарашенно вскинулся на Володю.
Лицо Фиры просияло. Она поднялась и с воодушевлением шагнула к Володе.
Он остановил ее коротким жестом.
— У меня будет условие! Шлейфер откажется от должности главы гильдии. Также он отойдет от дел и передаст мастерскую тебе.
— Володя… — растерянно пробормотала она.
— Ты справишься! — добавил напоследок Оржеховский.
С этими словами он удалился. Ему больше нечего было сказать.
***
Володя отправился в Васильков со спокойным сердцем. Отринув заботы и хлопоты, они с Соней на несколько недель укрылись ото всех в фамильном имении, чтобы посвятить время и внимание только друг другу. Соне так понравился размеренный пасторальный уклад деревенской жизни, что она не хотела уезжать оттуда вовсе.
Однако впереди ждало последнее, решающее испытание – прием в честь окончания сезона.
Соня мысленно готовилась к провалу, уверенная, что большинство проигнорируют приглашение. Каково же было ее изумление, когда, вернувшись в город, она увидела на бюро высокую, аккуратную стопку писем. Десятки конвертов с гербами лучших семейств Киева содержали в себе заветные слова: «Имеем честь быть…»