«Какая теперь разница, что хотел отец!» — с горечью подумала София. — «Он сам же расстроил все свои планы!»
От разговора с мачехой у нее испортилось настроение. Каждый раз, когда Соня оказывалась рядом с Лидией, та непременно напоминала, чего от нее ожидала она сама, покойный отец или кто-либо еще. Однако, чего бы желала сама падчерица, ее, похоже, не волновало.
«А чего я желаю?!» — вдруг спросила Соня саму себя.
И… не смогла найти ответ.
— О, смотрите, виконт Вудвилл! — вдруг воскликнула Лидия, указывая на него.
Вудвилл стоял на краю парка у дороги, пытаясь поймать извозчика.
— Опять он! — буркнул Виртушинский.
Еще в начале весны, когда Алексей узнал о визите англичанина к ним в дом, он строго-настрого запретил Соне к нему приближаться.
— Вудвилл не тот человек, с которым тебе и Лидии Петровне надлежит водить знакомство! — сказал он тогда.
С тех пор они пересекались в городе лишь пару раз. Виконт прогуливался с друзьями или с кузиной, а София – с бабушкой и компаньонкой. Проходя мимо, Вудвилл всегда приподнимал боливар, но Мария Александровна упорно игнорировала его. В дом к графине Петровской его никогда не приглашали.
Заметив вдову, Вудвилл расплылся в улыбке и, дотронувшись полей шляпы, кивнул ей. Затем внезапно развернулся и устремился, переступая через клумбы, прямо к ним.
— Лидия Петровна! София Степановна! — произнес он со своим тягучим акцентом. — Какой удачный случай!
— Виконт! — отозвалась женщина. — Как же я вам рада! Я так часто вспоминала нашу встречу минувшей весной!
— Ваше гостеприимство оставило у меня неизгладимые впечатления! — ответил он.
Затем обратился к Соне.
— София Степановна, вы сняли черное! Не могу дождаться, когда ваш траур завершится, чтобы снова увидеть вас в голубом! Или розовом!
Его наглый взгляд скользнул по фигуре девушки, и ей, как и в прошлый раз, стало не по себе.
— Тем не менее, мне придется носить серый еще почти полгода, — сказала Соня, машинально расправив платье и сделав шаг назад.
София избавилась от черных нарядов еще в июле, когда период ее глубокого траура подошел к концу. С той поры наступило время полутраура – менее строгого, допускавшего не только некоторую свободу в светских визитах, но и послабления в одежде. Теперь она могла позволить себе оттенки серого и лилового – скромные, но все же не столь угрюмые, как прежде.
Сейчас на ней было темно-серое платье из обычного сукна. Сдержанное, без вышивки и лент, но элегантное в своей простоте. Его завышенная талия и юбка с мягкими складками, подчеркивали изящность девичьих форм, а спенсер, застегнутый до горла на все пуговицы, надежно скрывал манящие изгибы. Из-под капора, украшенного лишь тонким кружевом, выбивалось несколько завитых локонов.