Рядом с ней, на полу, сидела на корточках маленькая тёмная фигурка. Полная, абсолютная неподвижность, нарушаемая лишь лёгким шевелением кончика чёрного хвоста: фелид. Она не ушла, сидела здесь, поджав под себя ноги и обхватив коленки руками. Её спина была прямая, уши с чёрными кисточками напряжённо вытянуты вперёд. Кэтфолк не смотрела на меня, не обернулась на скрип ступеней. Весь её интерес, всё её существо было сосредоточено на содержимом клетки. Она разглядывала рыжего зверька с таким сосредоточенным, гипнотическим любопытством, что казалось, девочка пытается силой взгляда понять его суть и проникнуть в его сон.
Я медленно, ступая с пятки на носок, подошёл ближе. Фелид не шелохнулась, не проявила ни малейшего признака того, что заметила моё приближение. Я остановился в шаге от неё, тоже ничего не говоря. Сначала я посмотрел на неё: на её профиль с острым носиком, на тёмные ресницы, оттеняющие золотистые глаза, широко раскрытые в темноте. А потом перевёл взгляд на энфилда.
Лисенок спал. Не в том тяжёлом, беспробудном забытьи, в котором мы его оставили вчера, а, казалось, в более естественном, более спокойном сне. Его рыжий мех поднимался и опускался с ровным, пусть всё ещё неглубоким ритмом. Раньше его дыхание было прерывистым, поверхностным, как у птички. Сейчас же: да, оно было спокойнее, более размеренным, грудная клетка расширялась плавно, без судорожных вздрагиваний. Хороший знак, хотя я не врач и не ветеринар. Бронзовый ошейник на его шее тускло поблёскивал в слабом свете, пробивающемся из окна.
И в этот момент, нарушая долгую тишину, девочка заговорила. Её голос был тихим, чуть хрипловатым от недавнего сна или скорее от долгого молчания, но на удивление чётким. Она не смотрела на меня, её взгляд был всё так же прикован к энфилду. — Онь тъйакой зьэ, какь и я… мням, — грустно произнесла она.
Её «ломаный» детский язык, с его заменой «р» на «ль», «ш» на «сь», с мягкими, почти исчезающими согласными, прозвучал не как забавная нелепость, а как что-то щемяще-искреннее. «Он такой же, как и я, мням». Последнее «мням» было не словом, а скорее звуком, кошачьим мурлыкающим подвыванием, выражающим одновременно грусть, понимание и странную солидарность.
Мне действительно нечего было добавить. Что можно сказать? Она была абсолютно права. Я остался стоять рядом, ощущая холод пола через подошвы ног, глядя то на спящего лисенка, то на девочку-кэтфолка. Она, наверное, так же потеряла своих родителей, свою стаю, свою… что там у фелидов? Деревню, клан, прайд? Семью. Кого-то, кто о ней заботился. А потом её поймали, посадили в клетку. Пускай не в эту грубую гоблинскую колоду из веток и грязи, а в другую, с ржавыми железными прутьями на невольничьем рынке Аргониса. Но от этого не легче. Страх, беспомощность, отчаяние: они одинаковы за любой решёткой. Девочка смотрела на этого зверька и видела в нём отражение собственного недавнего прошлого: пленника и чужака в этом мире людей.