Осмотр, казалось, был завершён. Лагерь гоблинов, пускай и с шаманом, что явно пытался взять с собой всё самое ценное при побеге, оказался беден, как и следовало ожидать. Я уже собирался предложить уйти, когда Аня, обследовавшая самый тёмный, дальний угол просторного шалаша, замерла.
— Яр, — её голос прозвучал тихо, но с необычной интонацией, не тревогой, а скорее осторожным удивлением. — Иди сюда.
Сергей, стоявший и рыскавший больше у входа, насторожился, его уши слегка прижались.
Я подошёл. В углу, заставленный разными вещами, где сходились стены из жердей и шкур, царила почти полная темнота. Но глаза постепенно привыкли, и тогда я увидел: там стояла примитивная клетка. Её даже клеткой назвать было сложно: скорее, большая корзина или плетёнка, из гибких, свежих прутьев орешника и ивы, перевязанных крепкими травяными верёвками. Прутья были вплетены плотно, с расчётом, чтобы то, что внутри, не могло просунуть между ними даже лапу. Крышка сверху была привязана такими же верёвками.
А внутри…
Внутри, на подстилке из жухлой папоротниковой листвы и грязной шерсти, почти без сил, лежал завернувшийся в себя маленький комочек. Комок грязной, спутанной, но всё ещё яркой рыжей шерсти, перемешанной с грязево-коричневыми и белесыми перьями на спине и боках. Комочек дышал: медленно и прерывисто. Из груды шерсти и пера торчал крошечный, пушистый рыжий хвост. Это было дитя энфилда.
Глава 28 Хороший знак
Он был явно слаб, но всё ещё живой. Глаза, когда он на мгновение приоткрыл их, глядя на нас сквозь прутья, были большими, влажными, цвета тёмного янтаря, с вертикальными зрачками, полными не боли, а глубокой, животной тоски. Он даже не попытался зарычать или ощетиниться: не осталось сил.
Судя по всему, гоблинсы оставили его в живых с холодным, практичным расчётом. Подрастёт за несколько месяцев, окрепнет, и тогда с него можно будет снять больше ценных материалов: шкурка станет больше и прочнее, перья длиннее, когти и клыки — серьёзнее. А если нет, если помрёт от слабости или тоски, что ж, и фиг с ним. Они ничего не потеряют, в любом случае. Однако, судя по размеру, он был ещё слишком мал: в таком возрасте он вряд ли мог нормально есть грубое сырое мясо или падаль, которой питались гоблины. Ему нужно было материнское молоко или, на худой конец, что-то столь же питательное и легкоусвояемое. А он, может быть, и вовсе просто отказывался от любой предложенной ему гадости, предпочитая тихо угасать. Вероятно, тот огромный, восставший из мёртвых энфилд, что мы упокоили, был его родителем. Это была печальная история: мать или отец, убитый гоблинами, затем осквернённый магией шамана и поднятый в виде безмозглого кадавра без своей собственной воли, чтобы сражаться за своих же убийц, а его детёныш тем временем томился в клетке и был обречен на такую же незавидную судьбу: жестокий и циничный круговорот этого леса.