Раненый копейщик, увидев резню, инстинктивно бросился бежать. Он побежал не в чащу, а вдоль склона оврага, надеясь, видимо, спуститься туда. Остроухий сделал всего несколько шагов, когда в его спину, между лопаток, прилетела вторая стрела моей сестры. На сей раз удар был сокрушительным: копейщик качнулся вперёд, сделал ещё пару шагов и рухнул лицом в грязь, замертво. Древко торчало из его спины, как флаг на завоёванной территории.
Я же медленно подошёл к шаману. Он сидел на земле, на одном колене, скрючившись. Одна рука бессильно упиралась в землю, другая судорожно сжимала древко стрелы в своём боку. Его тёмное лицо было бледным от боли и усталости, глаза, полные ненависти и страха, смотрели на меня снизу-вверх. Из его рта сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Он что-то произнёс, захрипев на своём гортанном языке. Судя по интонации, это были проклятия, что-то обидное в мою сторону или, возможно, угрозы. Но мне было всё равно. Я не знал его языка, да и не хотел знать. Слова ничего не значили.
Он увидел лишь стремящийся к его шее клинок Агнбера в ответ.
Глава 27 Чадо
Раз уж мы оказались здесь, грех было не обыскать этот небольшой и наспех построенный лагерь из трёх шалашей. Уши брать мы не стали.
Я остановился над первым телом, посмотрел на остроконечные, неприятно бледные изнутри ушные раковины гоблина. Нет, это была мелочь, с которой не хотелось особо возиться. Представь себе: принести в Гильдию авантюристов пару-тройку десятков отрезанных ушей в мешочке. Лишние вопросы, лишние внимание. Были бы мы сами «солдатами удачи»: профессиональными искателями приключений, живущими репутацией и доказательствами — тогда да. Ради дополнительной строчки в записях, для более быстрого роста рейтинга с дерева до бронзы, с бронзы к железу, можно было бы и отрезать эти острые, зелено-серые ушные раковины: предъявить, получить запись в журнале и свои медяки.
А так, зачем? Больше возни, и всего за где-то тридцать медяков. Я прикинул в уме: для авантюриста бронзового ранга, живущего в таверне и чья экипировка состоит из поношенной кожаной брони и пары затупленных клинков — это весомая сумма. На месяц скромной жизни хватит. Для обычного крестьянина с малого, бедного осколка, где урожаи скудны, а налоги высоки — это может быть даже полноценный месячный заработок всей семьи. Для ремесленника из того же мира, той же Зорени, вроде моего отца в молодые годы, когда он только лишь начинал — быть может, недельный.
Тридцать медных кружочков. Я представил их стопку. Это где-то тридцать килограммовых буханок того самого дешёвого хлеба: крестьянского хлеба. Или как его чаще называли, без лишнего пафоса — хлеб бедняков, либо вынужденный, суррогатный хлеб, который пекут не от хорошей жизни. Он делался не из чистой пшеничной или ржаной муки. Там, как правило, не было ни яиц, ни молока, ни масла, ни закваски. Это была лишь густая, липкая смесь воды, любых отрубей, и того, что было под рукой: перемолотых желудей, вымоченных и высушенных, картофельных очистков, сушёной лебеды, кореньев лопуха. Может быть, остатков второсортной муки, которая залежалась где-то и уже начала горчить. А в самые голодные годы и опилок лиственных пород, предварительно вываренных, чтобы казалось не так ядовито. Шутки-шутками, но такая буханка, тёмная, тяжёлая, будто саманный кирпич, могла реально прокормить целую семью из пяти человек, точнее не дать умереть с голоду.