Я задержал дыхание сам, будто боясь своим шумом нарушить этот хрупкий покой. Осторожно, с почти чрезмерной медлительностью, я развязал простой узелок, стягивавший верёвки на верхней крышке клетки. Открыв крышку, я замер, ожидая реакции. Но энфилд лишь чуть дрогнул ухом, почувствовав изменение воздушных потоков, но не проснулся. Возможно, глубокий сон, на грани забытья, всё ещё держал его в своих объятиях или у него просто не было сил и желания на реакцию.

Сердце колотилось у меня в груди. Я взял бронзовый ошейник. Медленно, миллиметр за миллиметром, я раздвинул его. Затем я аккуратно обвёл обруч вокруг тонкой, покрытой пухом шеи спящего зверька. Мех был невероятно мягким и тёплым. Я сомкнул ошейник, вставив регулировочный язычок в самое дальнее отверстие на ушке. Раздался тихий, но чёткий щелчок. Обруч сел хорошо: не болтался, но и не сдавливал. Бронзовое колечко легло на рыжую шерсть, почти теряясь в ней, лишь слабо поблёскивая в полумраке.

Я выдохнул. Зверёк не проснулся. Он лишь слегка пошевелился во сне, прижавшись щекой к своим лапкам. Ошейник на нём смотрелся странно: чуждо, но и правильно одновременно.

Закрыв крышку клетки, я отправился обратно к печи. Аня, закончив нарезку очередного гриба, наблюдала за мной краем глаза. Когда я подошёл к бочке с картошкой и начал отбирать клубни, она посмотрела на меня прямо. Её взгляд был сложным: в нём была усталость, сосредоточенность, но и какая-то оценка. Она видела, что я только что нацепил что-то на зверька.

— Это чтобы помочь ему, — тихо объяснил я, уже принимаясь чистить первую картофелину острым ножом, кожура сходила длинными завитками. — Ошейник с моей печатью, должно помочь его выздоровлению.

Аня не сказала ничего. Она просто кивнула. Её губы на мгновение сжались в тонкую линию. А потом произошло неожиданное. Отложив нож, она быстро подошла ко мне, слегка пригнулась (она всё же была немного выше меня) и чмокнула меня в щеку. Быстро и сухо. Но в этом касании губами чувствовалась неожиданная нежность и та самая благодарность, которую она не могла, да и не хотела выражать словами.

Я от неожиданности даже отшатнулся на полшага.

— Эй, ты чего? — пробормотал я, чувствуя, как щека под меткой от её губ начинает предательски теплеть.

Аня уже отошла обратно к своему столу. Она не ответила. Ни слова. Просто взяла в руки очередной серый гриб, повертела его, изучая структуру, и её губы растянулись в лёгкую, едва уловимую, но совершенно искреннюю улыбку. Улыбку облегчения, может быть, даже крошечного счастья среди всей этой круговерти забот, опасностей и магии. Она улыбалась, погружённая в своё важное дело, а я стоял с ножом и полуочищенной картофелиной в руках, чувствуя на щеке призрачное тепло и наблюдая, как вечерний свет окончательно окрашивает её каштановые волосы в цвет старой меди, а грибы на столе мерцают, как осколки далёкой невозможной луны.