Глеб стоял спиной к огромному, в три обхвата, дубу. Его лицо, обычно самоуверенное и развязное, было искажено гримасой животного страха и боли. Правая рука висела плетью, из разорванного рукава капала алая кровь, окрашивая мох под его ногами. В левой он сжимал свой меч, но хватка была неровная и отчаянная. Перед ним полукругом стояло с десяток гоблинов. Нет, это были уже не те жалкие твари с прогалины. Эти были также, как и та тройка, шире в плечах, их серо-зелёные лица были испещрены шрамами, а в узких жёлтых глазах горел не просто голод, а жестокость. Их оружие сверкало в редких лучах света: не просто заострённые палки, а настоящие копья с отполированными каменными наконечниками, у двоих даже были небольшие, но крепкие щиты из плотно сплетённых прутьев и кожи.
Они не бросались в атаку всем скопом. Они медленно, синхронно сжимали кольцо, тыкая копьями и вынуждая Глеба отбиваться, теряя последние силы, и пятиться. Это была не драка, а травля. За спиной товарищей с копьями, метрах в пятнадцати, виднелись ещё трое гоблинов-лучников: с короткими, кривыми, но явно исправными луками из тёмного дерева и рога. Они не стреляли: стояли и смотрели, перешёптываясь, их скрипучий смех доносился до нас. Они были уверены, абсолютно уверены в победе и им явно некуда было спешить, гоблинсы наслаждались моментом, растягивая агонию своей добычи.
Глеб отступил ещё на шаг, его пятка упёрлась в корень. Одним отчаянным взмахом он отбил копьё, направленное в его горло, но другое прошлось царапиной по кожаной кирасе, оставив глубокую борозду. Лучник позади него, словно играя, все же, натянул тетиву и выстрелил. Костяная стрела с сухим стуком вонзилась в древесину могучего дуба, в сантиметре от его головы, и завибрировала, издавая тонкий, насмешливый звон. На лице Глеба не осталось ничего, кроме чистого, первобытного отчаяния. Он понимал, что конец близок, и что его смерть будет долгой и мучительной.
В этот миг моя рука уже потянулась к рукояти «Клинка Ангбера». Аня беззвучно сняла свой лук с плеча, и её пальцы нащупали колчан. Сергей издал глубокий, низкий рык где-то в груди, и его рука плавно достала «Примулу» из ножен.
Но вмешаться мы не успели: справа, из-за массивного корня другого древнего дерева, выросла, точнее, вылетела, огромная тень. Это был Добрыня, однако не тот Добрыня, что смеялся и шутил в компании младших товарищей, на сей раз это было само воплощение ярости и битвы. Его лицо, обычно добродушное, было искажено звериным оскалом, а глаза горели холодным белым огнём. Он приземлился прямо в центр полукруга гоблинов, аккурат напротив своего командира, и его здоровенная секира описала в воздухе широкий, сокрушительную дугу.