Гоблинс убрал щит от своего лица и тут же увидел летящее на него ужасное серое чудовище (в его глазах). Низкий, стремительный бег людоволка, его оскал, янтарные глаза, полные холодной ярости и отражающегося в его глазах гоблинской морды полной ужаса. Копейщик отпрянул назад, прижимаясь к стволу дерева, вновь в отчаянии поднимая свой примитивный щит, чтобы встретить роковую для него атаку противника.
В этот момент спину копейщика, да и всё пространство между деревьями позади него, озарил спасительный (для остроухого) болотно-ядовитый свет. Не яркий, а тусклый и глубокий, как свет гнилушки в тёмном лесу. Он исходил от шамана, от его посоха, стоявшего в десяти шагах позади. Заклинание было завершено.
Я с Сергеем, опасаясь последствий этого всполоха, резко отступили назад, готовясь к новой магической атаке: огненному шару, лучу, дыханию или ещё чему-то подобному. Однако никаких огненных шаров с эффектом разложения не последовало.
Вместо этого произошло нечто иное.
От шамана во все стороны, словно щупальца или корни, потянулись тонкие, едва видимые нити того же болотно-зелёного света. Они дрожали в воздухе и устремлялись не к нам, а к тем, кто уже лежал на земле. К павшим гоблинам: к тем, что мы только что умерщвлили. К брошенным тушам дичи: кроликам, птицам…
Там, где эти нити света касались мёртвых тел, начиналось движение.
Трупы гоблинов дёргались. Их конечности неестественно выворачивались, слышался тихий хруст костей. Их уже затуманенные, остекленевшие глаза вдруг раскрыли свои мутные, кровавые зрачки. В них не было жизни, лишь тупая, направленная воля и тот самый ядовито-зелёный отсвет глубоко внутри. Они начали медленно, неуклюже и с рывками подниматься, словно марионетки на невидимых нитях.
То же самое происходило и с дичью. Тушки кроликов зашевелились, их лапки дёрнулись. Птицы с перебитыми крыльями или пробитыми стрелами телами, заковыляли по земле, неестественно выворачивая шеи.
Восставшие мертвецы окружали нас и их было уже далеко не с десяток. Они двигались гораздо неуклюжее и медленнее, чем были при жизни: их движения были рваными, судорожными, будто тело сопротивлялось чужой воле. Однако они не испытывали страха, боли, не обращали внимания на раны, которые уже были на них. И, что быстро стало ясно, они были крайне невосприимчивы к обычным тупым, режущим и, тем более, колющим атакам. Удар ножа или меча, который уложил бы живого, теперь проходил сквозь мышцы, иногда задевая кости, но не останавливал их. Они продолжали двигаться вперёд, даже с ножом в груди или с разрезом на горле.