Рамона сжимает губы, когда из сумки появляется ещё один предмет.

— Это… игрушка для кошки?

Ну да, рядом сWhole Foods как раз былPetco .

— Я хочу ей понравится. Или хотя бы чтобы она перестала считать меня врагом.

Ник протягивает игрушку Джанет. Та настороженно обнюхивает её, а потом утаскивает добычу в гостиную.

Когда Рамона снова откидывается на спинку стула, халат чуть сползает с одного плеча, открывая россыпь веснушек.

Господи. Эти веснушки буквально подкашивают ему ноги.

И если он уже теряет голову из-за одних только веснушек, то надежды на спасение у него, похоже, нет.

То, какой она была рядом с ним — совсем без защиты, без привычной маски… Он невольно задумывается, скольких людей она подпускала к себе настолько близко. Скольким позволяла увидеть себя такой.

И это совсем не то же самое, что подпустить кого-то физически, прижиматься к нему, тихо стонать ему на ухо.

Это кажется куда более ценным. Более хрупким. Почти привилегией.

Он вспоминает слова Бетти на вечеринке в честь Хэллоуина. Вспоминает, какой жестокой вчера была мать Рамоны, и понимает, что это наверняка продолжается всю её жизнь.

От одной этой мысли внутри всё закипает.

Люди могут причинять ей боль, прикрываясь любовью и это пробуждает в нём какое-то почти первобытное желание защищать её, о существовании которого он даже не подозревал. Он знает, что Рамона вполне способна постоять за себя, но от этого желание самому заботиться о ней становится лишь сильнее.

Она предлагает ему кофе, и, передавая кружку, случайно касается его пальцев.

Сердце тут же сбивается с ритма.

— Что теперь? — тихо спрашивает она.

Почему-то этот вопрос звучит гораздо весомее, чем должен.

Прокашлявшись, он заставляет себя прислушаться к той рациональной части собственного мозга, которая становится всё тише и тише. К той, что всё ещё напоминает ему о таких словах, как работа и профессорская должность.

— Я подумал… мы могли бы приготовить поздний завтрак. Если, конечно, у тебя есть хоть какая-нибудь кухонная утварь.

Она театрально стонет.

— Клянусь, я обещала себе, что именно в этом году наконец научусь готовить. Хотя личного повара я хотя бы уволила.

— К счастью, кое-чему меня успела научить Одри.

Ник ставит на стол пакет муки и выкладывает несколько яиц.

Рамона подходит ближе и прислоняется к кухонной стойке рядом с ним. Шампунь всё ещё пахнет персиками — просто неприлично сильно. А под ним чувствуется тот сладковатый аромат, который принадлежит только ей.

— Знаешь… я даже не помню, когда в последний раз ела домашнюю еду.

Он старается не думать о том, как больно это отзывается внутри, и спасается привычным юмором.