Повисает короткая тишина, и Ник вдруг понимает, что совсем забыл про музыку. Он вскакивает с дивана и подходит к стопкам пластинок, сложенным в пластиковых ящиках.

— Ничего себе. А я-то думала, что «показать коллекцию винила» — это эвфемизм.

— Часть пластинок всё ещё лежит в коробках, — отвечает он. — Так что это далеко не всё. Но… вот она. Пятнадцать лет походов по музыкальным магазинам, секонд-хендам и охоты за редкими пластинками в интернете.

Он берёт старую пластинку Джони Митчелл.

— Меня всегда завораживали обложки. Возможность буквально держать любимую музыку в руках. Ну и, конечно, сам звук.

— Мне тоже всё это очень нравится, — тихо отвечает она.

И у него перед глазами вдруг вспыхивает образ тех самых пластинок, сложенных в комнате, куда ей до сих пор больно заходить.

— Если для тебя это слишком тяжело, мы вовсе не обязаны…

Она решительно качает головой.

— Какое-то время я вообще не могла слушать музыку, которую раньше любила. Тогда я подсела на джаз. Потом на подкасты. Но я не позволю своей прошлой жизни испортить мне музыку.

— Очень рад это слышать.

Она перебирает пластинки, легко проводя пальцами по обложкам.

— Выбирай любую, — предлагает он.

Она вопросительно вскидывает брови, принимая это почти как вызов.

Когда она протягивает ему альбом Тома Петти, её лицо озаряет мечтательная улыбка.

—Wildflowers была одной из первых песен, которые я научилась играть на гитаре, — говорит она, изображая аккорд в воздухе. — Значит… не всякая ностальгия причиняет боль.

Ник аккуратно достаёт пластинку из конверта, кладёт её на проигрыватель и протягивает Рамоне руку.

Когда они начинают медленно покачиваться под музыку, всё совсем не так, как было на Хэллоуин. Тогда он был напряжён до предела, и каждое её прикосновение било его словно электрическим разрядом.

Теперь же танцевать с ней — всё равно что пить горячий чай во время грозы. Или снова перечитывать любимый абзац в любимой книге.

Сначала Рамона просто тихо подпевает.

Потом начинает петь вслух.

И он вдруг понимает, что никогда прежде не слышал её настоящего голоса. Не вживую.

Без студийной обработки. Без автотюна. Первые строчки звучат чуть неуверенно.

Но в этом голосе есть какая-то особенная красота. Даже более настоящая, чем на записях. Что-то тихое, хрупкое. Что-то, чем она делится только с ним.

Он почти боится нарушить этот момент, опасаясь разрушить её задумчивость. Но промолчать тоже кажется неправильным.

— У тебя очень красивый голос.

Она утыкается носом ему в шею, и он надеется, что она услышала в этих словах именно то, что он хотел сказать, без всего тяжёлого груза её прошлого.