Высоко над ними на горе Ли возвышается знаменитая надписьHOLLYWOOD , а вдали раскинулись горы Санта-Моника.

Сначала Ник молчит. Он не знает, имеет ли вообще право говорить об этом. Конечно, он никогда до конца не поймёт, каково ей жить такой жизнью. Но он знает, какой становится Рамона, когда рассказывает о своём прошлом.

Знает, как люди пользовались ею, манипулировали, причиняли ей боль.

И знает, какую ярость это в нём вызывает.

За последние недели она рассказала ему гораздо больше. О том, как восстанавливается после искаженного восприятия собственного тела. О хороших днях и плохих. Каждое новое признание будто раскалывает его пополам.

— Ты просто позволила ей использовать себя, — говорит он, радуясь, что на тропе никого нет. — Снова превратила себя в товар, хотя мы оба знаем, как сильно ты всё это ненавидишь. Ты ничего ей не была должна, Рамона.

Ник даже не замечает, что начинает идти быстрее, пока Рамоне не приходится почти догонять его.

— Я делала это ради тебя. И вообще, разве ты не получил хорошую скидку?

Да дело вовсе не в этом.

— Ты постоянно говоришь, что хочешь жить как обычный человек. Именно это ты сказала мне в день нашего знакомства.

Он и сам не может поверить, что разговор вообще зашёл сюда. Но видеть, как она снова добровольно превращает себя в товар… это было слишком.

— Нельзя включать этот образ только тогда, когда он приносит выгоду.

— Если ты ещё не заметил, — её голос становится громче, — У меня нет роскоши просто взять и «выключиться». Даже сейчас, когда я пытаюсь жить своей жизнью, учусь в университете и помогаю тебе искать квартиру, кто-то всё равно наблюдает за мной. Возможно, не всегда. Господи, надеюсь, не всегда. Но насколько я вообще могу заглянуть в будущее… да, я всё ещё живу под микроскопом.

Эти слова поражают его.Будущее .

Потому что внезапно ему хочется узнать о нём всё. Чем она будет заниматься?

Где будет жить? И есть ли в её будущем место для него?

После этого они долго идут молча.

Ник вдруг понимает, почему Рамона так любит походы. В мире, который всю жизнь отнимал у неё независимость, здесь ощущается особенная свобода.

Шелест ветра. Спокойная гладь водохранилища. Возможно, природа и правда умеет лечить.

Посреди тропы он останавливается, глубоко выдыхает и поворачивается к ней.

— Прости меня, — тихо говорит он, слегка щёлкая пальцами по молнии её флисовой кофты. — Я не хочу с тобой ссориться.

Он видит, как она буквально сдувается. Будто выпускает когти обратно.

— Знаю. Глупо получилось, да? Мне самой хотелось бы, чтобы всё было иначе, но…

И он вдруг задумывается: а действительно ли ей этого хочется?