Когда они добираются до вершины, то устраиваются на большом плоском валуне, а Ник пытается убедить себя, что всё в порядке.

Что не стоит задавать новых вопросов. Чего он вообще ожидал? Что после ухода со сцены, когда вся её жизнь и так перевернулась с ног на голову, она вдруг с головой бросится в первые серьёзные отношения?

— Не могу поверить, что в декабре всё ещё так тепло, — вздыхает Рамона, закатывая рукава флисовой кофты. — Хотя бы раз в жизни мне хочется увидеть настоящее белое Рождество. Или белую Хануку. Да хоть что-нибудь.

— Я не знал, что ты еврейка.

Для него это оказывается неожиданным открытием и одновременно напоминанием о том, сколько самых обычных вещей он ещё о ней не знает.

Ему хочется узнать их все.

— По папиной линии, — отвечает она. — Я не религиозна, но в детстве мы отмечали оба праздника.

Ник понимает, что говорит это, только когда слова уже сорвались с губ.

— Поехали с нами в семейный домик.

— Что?

— В Маммот-Лейкс. Мы каждый год ездим туда на Рождество. Ехать часов пять, зато там полное уединение, тихо, спокойно… и снег. — когда она не отвечает сразу, он торопливо добавляет: — Это вовсе не обязательно должно что-то значить. Это может быть просто… весело.

— Я не могу, — говорит она, приподнимая солнечные очки. И тоска, мелькнувшая на её лице, заставляет его с облегчением выдохнуть. Значит, он всё-таки не переступил границу. — Я не хочу никому мешать.

— Ты никому не помешаешь. Среди тётушек, дядюшек и кузенов у нас каждый год появляется хотя бы одно новое лицо. Мы уже даже пригласили Гэри изJets-R-Us.

Она крепко закусывает нижнюю губу — тот самый жест, которым всегда пытается сдержать смех.

— Ну… если уж Гэри едет…

— А ещё там есть потрясающие заснеженные маршруты для походов и настоящий камин на дровах, — продолжает он. — Честно говоря, я уже сейчас не представляю, как переживу ту неделю без тебя.

Ему почти приходится закрыть глаза. Потому что стоит лишь представить это…

Рамона становится частью ещё одного мира, который принадлежал только ему.

Они вместе смотрят на падающий снег, пьют горячий пряный яблочный сидр, просыпаются каждое утро рядом, и каждую ночь засыпают, прижавшись друг к другу. Если от этих мыслей под рёбрами вдруг вспыхивает настоящая боль…

Разве это ещё не серьёзно?

— Ты правда хочешь, чтобы я поехала?

Её застенчивость, её неуверенность причиняют ему почти физическую боль.

— Рамона, — говорит он, обнимая её за талию.

Он не может поверить, что так долго называл её просто Уайлдер. Ему нравится произносить её имя.

— Неужели ты ещё сомневаешься?