— Я просто задумался, — продолжает он, — А вдруг все это станет материалом для вашего следующего альбома. Пиар-ходом.

— Тогда мне лучше отменить журналистов, которые ждут за дверью вашего кабинета. — на ее челюсти дергается мышца. Вся мягкость исчезает с лица, черты заостряются. — Что вы хотите от меня услышать? Что однажды я проснулась, поняла, что я, блядь, тупая, и решила немедленно это исправить?

Нет, она совершенно точно не тупая.

— Разумеется, нет…

Она резко вскакивает на ноги, обрывая его одним стремительным движением. Будто именно она здесь ведет разговор — в его кабинете, в его корпусе, в университете, где он преподает уже семь лет.

— Я ушла из музыки шесть месяцев назад, — продолжает она, дыша все чаще. — У меня никогда не было возможности нормально учиться, и, уверена, большинству людей это показалось бы подарком судьбы, но я умоляла родителей разрешить мне ходить на занятия. Ответ всегда был один — нет. Учеба не вписывалась в мое расписание, хотя я с радостью перестроила бы его. У меня никогда по-настоящему не было выбора, а когда я наконец стала достаточно взрослой, чтобы выбирать самой, мне показалось, что уже слишком поздно.

Ее взгляд становятся твердыми, как кремень, когда она наклоняется вперед и упирается ладонями в его стол. Этот взгляд пригвождает его к месту. Не позволяет отвернуться, да и, если честно, ему, возможно, немного страшно это сделать. С этого ракурса она возвышается над ним, намеренно перехватывая преимущество. Она так близко, что он чувствует запах ее духов — что-то темное и сладкое. Тонкий, почти неуловимый аромат раздражения, идеально ей подходящий.

Не понимая, в какую безмолвную игру они играют, Ник тоже поднимается, словно хочет напомнить ей, что главный здесь он. Или напомнить об этом самому себе. Она высокая, но он выше — метр восемьдесят пять, — и сейчас он особенно благодарен за эти лишние сантиметры.

— Я пытаюсь получить хотя бы крошечный кусочек нормальной человеческой жизни, — говорит она уже медленнее, словно стараясь успокоить резко вздымающуюся грудь. — Я выбрала этот курс, потому что люди меня совершенно, блядь, озадачивают. Мне интересно поведение. Мне интересен мозг. И надо же, ваш курс каким-то чудом объединил и то и другое.

Разве не поэтому он сам много лет назад выбрал вводный курс психологии на первом курсе — просто из любопытства, не ожидая, что влюбится в этот предмет безвозвратно?

У меня никогда по-настоящему не было выбора.

Он совсем не так представлял себе ее карьеру, но, пожалуй, все действительно было предрешено еще тогда, когда она была несовершеннолетней. Детская слава всегда казалась ему чем-то на грани жестокого обращения, но уж это он точно не собирается ей говорить.