Он складывает руки на груди, защищаясь.

— Я никогда её не слушал.

Чушь . От неё невозможно было скрыться.

— Конечно, — отвечает она. — И вы, наверное, считаете, что этим лучше остальных.

Челюсть у него снова напрягается. Золотое кольцо в ухе едва заметно дрожит. Он пытается вернуть разговор под свой контроль.

— У меня уже были такие студенты. Может, не знаменитости, но они тоже вели себя так, будто мир вращается вокруг них. Из тех, кто считает себя особенными. Чьи родители могли купить им место в любом университете или любую работу, и неважно, получат они высший балл или провалят курс. И знаете что? Мне правда немного больно видеть такое. Вы думаете, что можете прийти сюда и без усилий пройти курс только благодаря своему происхождению… благодаря тому, как вы выглядите…

— Правда? — на губах Рамоны появляется хищная улыбка. Она поймала его. Даже если слова«Мне правда немного больно видеть такое» неприятно цепляют что-то внутри неё — это чувство легко проигнорировать. — И как же я выгляжу?

Она слегка выставляет бедро вперёд, почти провоцируя его сделать ей комплимент — пусть даже завуалированное оскорбление. Теперь речь уже не о домашнем задании и не о контрольной. Теперь это самозащита. Студентка против преподавателя. Битва не на жизнь, а на смерть.

Ник тяжело сглатывает. Кадык дергается прямо над расстегнутым воротником рубашки. Расстегнута только верхняя пуговица — исключительно ради приличия. Его щёки заливает цвет спелой клубники.

Ей это нравится.

Нравится видеть его выбитым из колеи.

Обезоружить всеобщего любимчика-преподавателя.

Она представляет, как он возвращается домой к своей, возможно, жене и жалуется на неё за ужином из запеченной курицы с картофелем и розмарином. Жена его успокаивает, говорит, что Рамона — одна из тех… слов, которыми женщинам вроде бы не следует называть других женщин, разве что в шутку. Только она говорит это вовсе не шутя. Потом начинает разминать ему плечи, целует в любимое место — может быть, в шею сбоку. Или за ухом.

— Так, будто вам самой хотелось бы находиться где угодно, только не здесь, — наконец отвечает он, крепко сжимая красную ручку. Но румянец с его лица так и не сходит.

— Да ты ни хрена обо мне не знаешь. — Рамона дышит всё чаще, грудь тяжело вздымается. Каждое слово сочится ядом. — Ты ведь только и мечтаешь увидеть, как я провалюсь.

Лицо Ника становится пустым.

— Это неправда, — тихо говорит он. — Мне небезразличны все мои студенты. Я хочу, чтобы каждый из них добился успеха.

— Даже те самые избалованные, которые «выглядят определённым образом»?