— А где он сам? — спросил он, вглядываясь в пустой пейзаж.
— В кадр не попал. Он работал. Творческий процесс, знаешь… не любит, когда снимают.
— А это кто? — его толстый палец ткнул в фигурку Лики, сидящую на краю платформы.
— Ассистентка. Помогает с цифровой обработкой эскизов.
Слава откинулся на диван, налил виски в стаканы. Один подвинул мне.
— Пей. Расслабься. Ты как струна.
Я взял стакан, сделал глоток. Виски обжёг горло.
— Слушай, Мирон, — вдруг сказал он, и его тон изменился. Стал проще, даже доверительнее. — Я ведь тоже молодым был. Тоже хотел всё и сразу. Тоже придумывал схемы. Но я всегда знал одно правило: не ври тем, кто тебе платит. Потому что рано или поздно правда вылезает. И тогда — прощай, доверие. А без доверия бизнеса нет.
У меня пересохло во рту. Он знал. Или догадывался.
— Я не вру, Слава.
— Не врёшь? — он усмехнулся, но усмешка была беззлобной. — Ладно. Посмотрим. Через полгода, когда моя железка уйдёт за полтора лимона. Тогда и поговорим. А пока… — он поднял стакан. — За успех. Твоего… предприятия.
Мы чокнулись. Я выпил до дна, чувствуя, как алкоголь смешивается с адреналином в опасный коктейль. Этот человек был умнее, чем я думал. И опаснее.
Из полуподвала я вышел уже в сумерках. Голова гудела. Впереди была мастерская Артёма, встреча Вероники с художником, а потом — бессонная ночь перед отчётом Завьялову. Я сел в машину и поехал в промзону.
Мастерская Артёма находилась в бывшем цехе завода. Огромное пространство с высокими потолками, заставленное металлическими конструкциями, сварными аппаратами и странными скульптурами из ржавого железа и стекла. Сам Артём, долговязый парень с вечно перепачканными маслом руками и отсутствующим взглядом, встретил нас с Вероникой на пороге.
— Вы кто? — спросил он, глядя сквозь Веронику.
— Я твой ангел-хранитель, — сухо ответила она, проходя внутрь и оглядываясь. — И твой юрист. Покажи, что тут у тебя.
Артём пожал плечами и повёл её к своим работам. Я остался у входа, наблюдая. Вероника ходила между скульптурами, иногда касалась их, задавала короткие, точные вопросы. Артём отвечал односложно, но постепенно в его глазах появлялся интерес — она говорила на его языке, языке форм и материалов.
Через полчаса осмотра она вернулась ко мне.
— Он гений, — сказала она тихо, чтобы Артём не слышал. — Но абсолютно неприспособленный к жизни. Если мы не будем его контролировать, его сожрут. Или он сопьётся. Или то и другое.
— Поэтому мы здесь, — ответил я.
— Поэтому, — кивнула она. — Ладно. С документами всё чисто. Я еду домой. У меня экзамен завтра.