Он смотрел на меня долго. Потом усмехнулся.
— Ты стал жёстче, Мирон. Твой отец бы гордился.
— Это не ответ.
— Хорошо, — он кивнул. — Я согласен.
Мы пожали руки. Его ладонь была холодной и сухой.
— Ты знаешь, что после того, как я сдамся, многие захотят меня убить? — спросил он.
— Знаю.
— И ты готов взять на себя ответственность?
— Я уже взял, — ответил я. — Когда выбрал правду.
Я вернулся в домик. Все смотрели на меня, ожидая решения.
— Он сдаётся, — сказал я. — Сегодня. Мы договариваемся с полицией о защите свидетелей. Дело закрывается в обмен на показания.
— Ты уверен? — спросила Елена.
— Уверен, — я посмотрел на неё. — Прости. Я знаю, что ты хотела справедливости. Но иногда справедливость — это не наказать одного, а спасти многих.
Она молчала долго. Потом подошла и обняла меня.
— Твой отец поступил бы так же, — сказала она. — Он всегда верил, что людей можно спасти. Даже таких.
Я посмотрел на Лику. Она улыбалась.
— Ты сделал правильный выбор, — сказала она.
— Знаю, — ответил я.
Мы ждали полицию. Через полчаса домик окружили машины с мигалками. Бориса Ивановича увели, надев на него наручники. Перед тем как сесть в машину, он обернулся.
— Мирон, — сказал он. — Береги её. Такие, как она, встречаются раз в жизни.
Он уехал. Дождь прекратился. Из-за туч показалось солнце.
Я стоял на пороге, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не месть. Не победа. Что-то другое. Что-то, чему я не знал названия. Может быть, это и была свобода. Та самая, за которую умер мой отец. И которую я наконец-то обрёл.
Глава 37. Тишина после бури
Португальское солнце вставало над Кашкайшем, окрашивая Атлантику в цвета старого золота. Я стоял у окна нашего домика и смотрел, как волны лижут песок. Полицейские машины уехали ещё вчера. Марк улетел в Лондон — готовить публикацию полного расследования. Бориса Ивановича увезли под конвоем в неизвестном направлении.
Остались только мы.
Лика спала на диване, свернувшись калачиком, укрывшись моей курткой. Её лицо во сне было беззащитным, почти детским. В углу комнаты Лева тихо перебирал струны гитары, которую нашёл в доме — старый испанский инструмент с потрескавшимся грифом. Елена сидела на веранде с чашкой кофе и смотрела на океан. Руслан вышел на пробежку — сказал, что не может сидеть на месте.
Я не знал, что делать с этой тишиной.
— Мирон, — голос Елены позвал меня с веранды. — Иди сюда.
Я вышел к ней. Утренний воздух пах солью и эвкалиптом. Тётя сидела в плетёном кресле, укутавшись в плед. Её лицо казалось постаревшим на десять лет — или, наоборот, помолодевшим. Я не мог понять.