Обойти ведущего было не по правилам. Аркадий не обманывал себя на этот счёт: правила он понимал и понимал, что́ нарушает. Но правила и были той стеной — ровной, законной, упирающейся в апрель; пройти её по правилам было нельзя, потому что сама она и состояла из правил. Он положил это себе на счёт отдельной строкой и обводить её не стал.

Он попробовал прикинуть, чем это обернётся, если бумагу прочтут и спросят, отчего мимо ведущего. Ответить будет нечего, кроме правды, а правда тут невыгодна: ведущий не отказал по существу, ведущий придержал по сроку, и срок держит Главный. Выходило, что он, инженер второго года, через голову ведущего, через голову срока, поданного с самого верха, кладёт на стол первому заместителю свою тревогу под видом расчёта. Если разобрать холодно, его место в этой раскладке было самым шатким. Он разобрал холодно и не передумал: расчёт был честен на то, что в нём написано, а написанное стоило того, чтобы кто-то наверху о нём знал заранее, а не задним числом. Чем это станет для него самого, он считать не стал. Считай не считай — цифра тут ничего не решала.

Пашка возвращался от дальних столов в десятом часу, со свёрнутым чертежом под мышкой, уже в шапке. Год назад он бы сел рядом, согрел бы чаю и потянул разговор ни о чём; сейчас он только сбавил шаг у стола, не выпуская чертежа.

— Сидишь, Ефремов. Мы по своим нагрузкам днём закрылись. — Сказал легко, как всегда, и сам не услышал, как назвал. — Чего ночуешь, узел не убежит.

— Не убежит. Я ещё немного, Паш.

— Ну, кремень. — Он поправил под мышкой чертёж и пошёл, уже в дверях окликнув кого-то из своей бригады.

«Ефремов». Аркадий отметил это коротко, без укола: Пашка бросил фамилию между делом, по-приятельски, и сам её не услышал. В том и было дело, что не услышал. Год назад они сидели бок о бок над одними нагрузками; теперь Пашка считал своё, он — своё, и общего стола, лыж, вечернего пара над углом больше не было. Развела их работа, не ссора. А пока Пашка этого даже не заметил, и хорошо, что не заметил.

Он пододвинул свежий лист и перечитал записку целиком, сверху вниз, как чужую. Проверял не мысль — мысль он знал, — а форму: нет ли где слова, под которым не стоит числа, нет ли тревоги, выдающей себя за расчёт, нет ли той единственной строки, которую он весь вечер загонял в зачёркнутое. Строки не было. Всё лишнее осталось дома, в перечёркнутом листе; здесь стояло только то, что любой в отделе мог бы написать, имея его глаз и его три недели. По делу, сухо, без нажима. Он подписал в нижнем правом углу, как полагается: инженер Ефремов, и дата. Чернила схватились не сразу; он подул на подпись и убрал лист в папку.