Группа разошлась по местам. Аркадий вернулся к своему кульману. Первая кривая, приколотая ещё в июле, висела там, где он её оставил, — лист за лето пожелтел по краю и запылился, как всё в этой комнате, до чего не доходили руки. Крутая в конце, уверенная, обведённая теперь в протоколе казёнными словами про отработку. Её записали. Поверить ей настолько, чтобы сдвинуть хоть день, не поверили. Нижний угол листа поводило сквозняком, и Аркадий прижал его второй кнопкой, чтобы лёг к доске ровно: пусть висит на виду, пока он не подведёт под неё число, которым наконец сдвинут дело.
Глава 22. Первая неудача
Окна в комнате лунной группы стояли теперь закрытыми. Ещё неделю назад одну створку держали приоткрытой до обеда, но к двадцатым числам сентября утра пошли холодные, и комната зажила своим воздухом — бумажным, обжитым, с табачным слоем к одиннадцати. Свет из окон ложился ниже летнего и уходил раньше: к пяти часам над кульманами уже щёлкали выключателями. Двор за стеклом звучал глухо, как из соседнего помещения, и только грузовик у склада, если очень старался, напоминал, что снаружи продолжается какая-то своя жизнь. Отопление ещё не дали, и по утрам первые полчаса работали, не снимая пиджаков.
Аркадий пришёл в то утро без четверти восемь, повесил пиджак на гвоздь и до девяти не поднимал головы. Он вёл расчёт по своему участку: третью неделю сводил частотные запасы по тракту подачи третьей ступени, и столбцы в коленкоровой тетради шли ровно, без открытий. Запас истончался там, где он и ждал, на тех же режимах, что и в июльских прикидках, и ничего нового эти столбцы никому бы не сказали. Он всё равно их вёл — аккуратно, с проверкой каждой третьей строки, как ведут работу, которой ничего не угрожает, кроме её собственной ненужности. Других дел у него на сегодня не было. А сегодня было такое число, когда лучше иметь дело.
Машина ушла на полигон ещё на той неделе. Вместе с ней уехала добрая треть группы: кто сопровождал изделие в эшелоне, кто сидел теперь на узле связи при начальстве, у кого просто кончился предмет работы — нельзя обмерять ступень, которой в корпусе больше нет. Комната заметно опустела. Два кульмана стояли голые, с одними рейсшинами; на столе у окна со вторника лежали чьи-то недоделанные листы, прижатые от сквозняка пресс-папье, и хозяин за ними не приходил. Разговоры сели до вполголоса, как они всегда садятся, когда изделие уже не здесь и сделать отсюда ничего нельзя, остаётся ждать. Никто, впрочем, слова «ждать» не произносил. Все занимались делом, и по тому, с каким усердием занимались, было видно, чего это усердие стоит.