— …всё равно будем делать на гептиле. Решено сверху.
Он не сбавил шага и не повернул головы. Только внутри у него стало холодно и пусто, разом, как от провала в полынью.
Гептил. Высококипящие — с ними бак стоит залитым месяцами, тем и соблазняют военных; ядовитые насмерть; и однажды, на полностью заправленной, готовой к пуску машине, что-то пойдёт не так на старте, а отбоя не дадут вовремя — и сгорит разом всё, что будет стоять у площадки, и люди, в один октябрьский день, до которого ещё почти два года. Он знал тот день: число, и сколько народу не встанет с поля, и фамилию того, кто останется стоять и не уйдёт. И он шёл сейчас по коридору с папкой под мышкой, единственный во всём здании человек, который это знал, — и не имел ни слова, чтоб это сказать, ни одного, которому бы поверили.
Он отдал секретарю бумаги и стал ждать резолюции. В приёмной стрекотала машинка, под потолком ровно горел свет, по коридору пронесли чай в подстаканниках на подносе; здание жило своим будничным днём, как живёт всегда, не зная за собой ничего особенного. Он расписался в разносной книге, получил сопроводиловку обратно и пошёл назад тем же коридором. Приезжие всё стояли в стороне, ждали своего часа, и кто-то из них уже поглядывал на дверь приёмной. Машина дошла, дом отогрелся, декабрь пережили; часть пути была пройдена, и пройдена не зря. А впереди, за её краем, уже стояло то, что не отвести расчётом и не доказать на стенде, — и предъявить это пока было по-прежнему некому и нечем. Но за эту зиму в нём сместилось и кое-что ещё: знание о том дне перестало быть одной только тяжестью, которую несут молча, и понемногу делалось прицелом. Он знал число, знал место, знал, чего не миновать, — и знал теперь, что словом тут не взять, а взять можно лишь тем, чему он всю зиму и учился: расчётом, стендом и цифрой, которую не оспоришь. До того дня оставалось почти два года — срок, за который можно успеть встать так, чтобы в нужную минуту тебя наконец услышали. Нести это знание молча ему ещё предстояло; стоять под ним смирно, как стоял он всю эту зиму, — уже нет.
Глава 27. Тень
К десяти Аркадий свёл продольную устойчивость блока Е на трёх режимах и отложил линейку. На прошлой машине цифры ложились ровно: изделие вело себя так, как с ним договорились на стенде ещё осенью. Можно было выдохнуть. Он не выдохнул — за зиму отучился верить ровным цифрам наперёд.
Февраль выдался гнилой, без стужи, и легче от этого не было. Двор за окнами раскис, по карнизу с утра била капель, серое небо висело над корпусами весь короткий день и не поднималось, а к четырём в чертёжной уже жгли лампы. Зима с её авралом кончилась разом. Ночные пересменки сняли, журнал у двери, в который полтора месяца вписывали, кто кого меняет в третьем часу, лежал закрытый; кульманы прибирали к вечеру, и группа впервые за долгое время уходила домой по часам. Один из расчётчиков у дальнего стола стал собираться ровно в шесть, надел пальто, попрощался — и сам словно удивился, что можно уйти вовремя. Двое других правили общий чертёж, тихо переговариваясь. Тишина стояла рабочая, выжидающая: режим выдохнул перед тем, как взяться за новое.