Завтра была суббота, рабочая, как все субботы здесь. Сроки на стенде держал Григорий Степанович, и с возвратом строки идти надо было к нему — больше не к кому. Аркадий знал о нём пока немного: что человек не вздорный, что слово на планёрках держит ровное и расписание бережёт, как своё, до последнего дня. Лёгкого разговора он не ждал. У того всё было сведено по дням до пуска, и каждая возвращённая строка чего-нибудь да стоила в этом счёте. На одной тревоге, без чисел, такой человек строку не подвинет, да и не должен. Значит, заходить надо было ровно так, как он весь вечер и складывал: цифрой, сроком, ценой пропущенной проверки, спокойно и по делу.
Аркадий взял со стола тетрадь с листком, погасил у себя лампу и пошёл к выходу мимо прибранных кульманов. Часы до завтрашнего разговора он считал теперь точнее, чем годы до той, дальней беды.
Глава 28. График
Суббота была рабочая, и коридор третьего корпуса не пустовал. По нему несли папки, у дальней двери трое негромко спорили над развёрнутым листом, за поворотом шла планёрка — голос поднимался и обрывался, будто читали приказ. Аркадий шёл против этого движения, к лестнице, и складывал на ходу первую фразу так, чтобы она не дрогнула. Складывал он её всю пятницу, и всё равно перебирал заново, как перебирают узел перед сборкой.
Решение он принял ещё накануне. Листок лежал в рабочей тетради, под обложкой, у самого сгиба; доставать его и перечитывать было незачем. За ночь он прошёл по доводу столько раз, что помнил порядок наизусть, как помнят дорогу до проходной — где свернуть, где не оступиться. По-хорошему отсюда было не выйти — это он понимал заранее и шёл готовый упереться в стену. Просьба и сама по себе неудобная: вернуть на стенд то, что с графика уже сняли и отчитались наверх, что снято.
За ночь подсохло и прояснело. В торец коридора било низкое солнце, сухое и нежаркое, и шаги по бетону отдавались суше, чем всю промозглую неделю до того. На лестничной площадке между этажами он столкнулся с Семихатовым. Тот придержал створку, пропустил, скользнул взглядом поверх круглых очков.
— К Григорию Степановичу? — Коротко, без подлежащего, как он всегда.
— К нему.
— У себя. С графиком с утра сидит, один. — Семихатов уже отворачивался к своим, к развёрнутому на подоконнике листу. — В обед уйдёт, торопитесь.
Григорий Степанович. Тот самый, что в пятницу прошёл через чертёжную крупный и неторопливый, со стопкой папок под локтем, не задерживаясь ни у одного стола: ведущий по срокам, Лагутин. Больше идти было не к кому. Срезанную строку, наземную отработку демпфера тракта, снимали не в отделе и не у Семихатова. Её снимали здесь, под этой дверью, где сводный график лунной серии был стянут к датам пуска, и за каждой строкой стояла чья-то подпись и премия, а за каждой лишней неделей — нагоняй сверху.