Чертока он увидел в конце мая, в зале. Тот зашёл к ведущему, разобрал с Семихатовым какой-то лист и, уже отходя, остановил взгляд на Аркадии. О пятнадцатом мая не обмолвился — ни о машине, ни об участке, ни о том, чего стоило сделать это в две недели. Похвалы Аркадий и не ждал.
— Будем заниматься Луной, — Черток говорил негромко, как говорил всё, и всё же его расслышали и в дальнем конце зала. — Лунная тема. Пойдёте в группу.
— Понял.
— С лета и начнём.
И вышел — быстро, не задерживаясь, как и зашёл.
Аркадий остался сидеть. Лунная тема. Он знал, что стоит за этими двумя словами, и стояла за ними не Луна вообще, а очень определённое: новая ступень, новый блок, и на нём — та же раскачка, что и здесь, только упрямее, и год, в котором её будут гасить пуск за пуском, теряя машину за машиной, прежде чем выйдет. Знал, сколько раз ещё придётся стоять вот так, держа в голове исход и не имея чем его доказать, пока железо не докажет за него. Второй шанс, думал он иногда, дан не для покоя: спросят теперь только больше, и отойти в сторону, как отходят насмотревшись, уже не выйдет.
Он подвинул к себе тетрадь двух недель, ту самую, исписанную до полей. Долистал до конца записанного, до последней плотной строки, и провёл под ней черту — ровную, в одну линию, как подводят итог под столбцом, который сошёлся. Закрыл коленкоровую обложку и отложил тетрадь на угол стола, к стопке. Потом взял чистую, из тех, что выдают под роспись в первом отделе. Новая тетрадь не хотела лежать раскрытой, пружинила по сгибу; он прижал страницу локтем и сверху написал одно слово, рабочее: «Луна». Под ним пока было пусто.
Глава 21. Новое направление
Синька пахла ещё свежо — аммиаком светокопии, той сыростью, что не успевает выветриться с листа за первый час. Аркадий придержал угол ватмана рейсшиной и склонился над компоновкой. Перед ним на кульмане лежала чужая ступень, третья, верхняя, та, что пойдёт выше всех остальных, и хотя вычерчена она была тем же пером и той же тушью, что и всё в этом здании, всё в ней было непривычное. Камера мельче той, к какой он привык на семёрке, сопло длиннее и тоньше, иначе разведена подача: баки сидели не на своих местах, магистрали шли в обход, и весь набор был легче, оголённее, будто с машины сняли лишнее и оставили одни жилы. Он повёл карандашом вдоль контура подачи, не касаясь бумаги, повторяя линию в воздухе, и сам не заметил, как стал разбирать её с живым любопытством — так разбирают незнакомый механизм просто потому, что он незнакомый, а не потому, что от него чего-то ждут.