«У тебя», а не «у нас» — но сказано было так, что выходило «у нас». Он сложил письмо по прежним сгибам и сунул не в общую стопку на этажерке, а в нагрудный карман, к себе. Они посидели ещё немного молча: Светлана дошивала, он доедал давно остывшее, и в этой будничной тишине, без расспросов и без отчётов, было больше отдыха, чем в любом сне за минувшие две недели. Завтра был четверг.

* * *

Четверг выдался рабочий, обыкновенный, без приметы. Зал был полон, как и всякий день в эти две недели: занятые места, толкотня в проходе, кто-то диктовал через стол цифры, кто-то вполголоса спорил у кульмана, и к одиннадцати уже плавал привычный табачный дым. Доводку закончили накануне; теперь оставалось то, чего сделать руками было уже нельзя, — ждать, пока на полигоне за тысячи вёрст соберут, заправят и поднимут. Но ждали не так, как ждут у аппарата, отложив всё; ждали за работой, потому что работы и без того хватало, и день шёл своим чередом. Аркадий вёл свои листы, те же балансировочные, только теперь набело, для отчёта, и держал в углу сознания, что сегодня то самое число, и старался держать его там, в углу, а не посередине.

Весть пришла не вдруг и не громом. Кто-то спустился с верхнего этажа — не дежурный, не по форме, а инженер из проектного отдела, заглянувший по своему делу, — и, проходя, обронил в зал, что с полигона передали: вышел. Дублёр вышел, идёт по орбите, сигнал есть, телеметрия чистая. Обронил и пошёл дальше, к тому, за кем заходил, и зал не вскинулся, не загудел иначе; кто-то переспросил, на какой высоте, кто-то отозвался коротким «ну слава богу», кто-то поднял голову от листа и опустил обратно. Радость тут носили так же тихо, как беду; народ был тёртый, не первогодки, и срывы, и удачи прошли через них уже не по одному разу. Семихатов выслушал, не оборачиваясь, мотнул головой в пространство и придвинул к себе следующий лист. Через минуту зал стоял прежним гулом, будто ничего и не передавали.

Сосед по столу, молодой расчётчик из новеньких, перегнулся к нему через проход и спросил вполголоса, правда ли, что это та самая машина, которую в апреле потеряли. Аркадий ответил, что та самая, только теперь её довели. Парень уважительно покивал, будто услышал что-то особенное, и вернулся к своему листу; для него та авария была чужой, знакомой по разговорам, а не той, в которой стоишь по горло. Аркадий не стал ничего объяснять. Отметил только, что этот апрель теперь лёг между ними: для парня он уже история, а для него самого ещё нет.

Внутри у Аркадия ничего не поднялось. Он этого числа ждал две недели, а по правде — много дольше, дольше, чем имел на то право. Он знал наперёд, что выйдет. Знал даже, что эту тяжёлую машину потом, когда придёт время называть её для газет, назовут третьим спутником, и что пятнадцатое мая ляжет в ряд дат, которые станут учить в школе. Знал — и оттого не было ни сюрприза, ни победы. Был закрытый долг. То, что в апреле он не сумел отвести, в мае сделали — всей группой, в две недели, без сна, — и его участок в этом был: демпферы, которые он ставил руками, держали машину там, где апрельскую разнесло. Натянутое в груди отпускало медленно, без тепла, как отпускает к концу долгого перегона.