Он положил лист в ящик, к тетради с перечнем, не порвав его и не сунув подальше с глаз. Лист был верен наполовину, и эта половина лежала теперь в протоколе наверху, под мишинским грифелем, права на бумаге и бесполезна на деле.
К пяти зал начал редеть. Соседи закрывали готовальни, надевали колпачки на вечные ручки; у вешалки в дальнем конце разбирали пальто и шапки, переговариваясь о домашнем: о том, что в магазине у проходной с утра давали хорошую колбасу и разобрали ещё до обеда, о том, у кого сегодня чья очередь за керосином. Никто из них не знал, что у Аркадия наверху сегодня решилось и решилось не в его сторону; для зала это был обыкновенный четверг, и шёл он своим обыкновенным ходом, мимо того, что для одного Аркадия было сегодня единственно важным. В этом не было ни обиды, ни утешения. Так оно и устроено, и так лучше.
А там же, на третьем этаже, на сводном щите во всю стену, апрель стоял обведённый, как стоял с утра, как стоял неделю назад, как будет стоять до самого пуска. Аркадий знал, что́ будет в апреле. И знал, что сказать этого нельзя — ни наверху, в той комнате, ни здесь, ни единому человеку под этой крышей. До вечера он сидел над старыми графиками нагрузок для группы и делал то, что делал бы в любой другой четверг, а про разбор не записал ни строки. Апрель на стене записал всё сам — и шёл к нему день за днём, не спрашивая, готова ли строка под выводом.
Глава 19. Авария Д
К полудню Аркадий поймал себя на том, что считает не строчки в журнале дежурного, а часы. Не до конца смены, до которого было ещё далеко, а до другого края дня. Этого края в зале никто, кроме него, не ждал: знать было неоткуда. Дежурные сидели вразброс по своим островкам, переговаривались о постороннем, и для них сегодняшнее воскресенье было пустым ожиданием сводки, которая придёт или не придёт, и тогда можно домой. У него ожидание было полным до краёв и оттого тяжёлым, как полное ведро, которое нельзя ни поставить, ни расплескать.
Зал в выходной выглядел чужим. В будни сюда набивалось мест двадцать, гудело, щёлкали движки логарифмических линеек, кто-то звал через проход соседа с другой стороны. Сейчас на местах было пятеро: он, Семихатов с двумя своими, да в дальнем углу немолодой инженер из соседней группы правил карандашом чью-то схему, изредка стирая резинкой и сдувая крошки на пол. Дежурство по группе в выходной выпадало по графику, чаще молодым, и сегодня очередь была его; он не менялся, хотя мог, и теперь сидел и понимал, что лучше бы поменялся, да поздно. Свет шёл из трёх высоких окон ровный, серый, весенний, без всякой щедрости, и пыль в нём не плясала, как в июльских косых полосах, а просто висела в воздухе. Ламп никто не трогал: до вечера было далеко, а при дневном сидеть и так можно. Во дворе снег сошёл уже недели две назад, и видно было тёмную, набухшую землю под голыми ещё липами, и длинные лужи вдоль дорожки, в которых стоял тот же серый свет, что и в зале.