Глава 26. Мечта
Под вечер второго января в комнате группы делать было нечего, и это сбивало с толку больше всякого аврала. Машину собрали, проверили и увезли на полигон ещё до Нового года; всё, что можно было довести руками, довели; цифра по блоку Е давно стояла в графике отдельной строкой, и график держал пуск на сегодня. Кульманы первый раз за месяц разобрали к вечеру, не оставив на завтра ни листа внахлёст: завтрашнего у этой работы пока не было. Жестяные кружки кто-то снёс наконец в умывальник, и подоконник без них смотрелся непривычно голым. Делать было нечего — оставалось ждать, и к этому за гонку отвыкли начисто.
Весь декабрь комната жила в две смены и не гасила свет; теперь свет горел в одной, и горел зря. Ночные пересменки, на которых ещё неделю назад спорили до хрипоты, поредели и сошли на нет — спорное всё уехало на платформе под брезентом за две тысячи вёрст. В коридоре было пусто и гулко, как бывает после большой уборки, когда вынесли лишнее и стало видно, сколько в комнате казённого простора. Кто-то протопил с утра на совесть, и к вечеру держалось то ровное тепло, при котором тянет не работать, а сидеть.
Их осталось в комнате четверо, хотя рабочий день кончился. Никто не сговаривался сидеть; просто в такой вечер уйти домой первым было неловко, будто этим что-то выдашь или сглазишь. Расчётчик с несходящимся контуром раскладывал и собирал готовальню, не нуждаясь в ней. Кто-то у форточки докуривал, пуская дым на улицу, в щель, открытую впервые за недели. За стеклом стояла ранняя темень. Сыпал мелкий сухой снег, и двор внизу был пуст.
— Вот чего не умею, так это ждать впустую, — сказал тот, что у форточки, ни к кому. — Дай работу — отстою сутки и не пикну. А так сидеть хуже нету. — Он подавил зевок, поглядел на ходики над дверью, где стрелки будто примёрзли. Ему не ответили: каждый знал за собой то же самое и отвыкать начинал только теперь, в этот первый порожний вечер. За месяц гонки разучились простому — сидеть и ничего не держать в руках.
Аркадий сидел над чистым листом, не записывая. Машина шла сейчас по трассе — где-то там, за тысячи вёрст, в чёрном январском небе над пустыней, — и он знал про неё то, чего не знал в этой комнате никто. Все ждали одного: пойдёт или сорвётся, как те три. Он ждал другого. Он знал, что эта пойдёт: блок Е на сей раз отстоит свои секунды и не свалит машину в раскачку. А вот дальше, на самом дальнем плече, где траекторию считали по живому, в первый раз, без оглядки на сделанное прежде, она пройдёт стороной. Не дотянет. Зацепит край и уйдёт мимо, в пустоту, и не вернётся. Он сидел и держал это знание при себе, как держал весь год, и от того, что сегодня ему наконец поверят сами события, легче не делалось: верить будут не тому, чему он.