Время шло медленно и вязко, как идёт оно только в ожидании, когда дела нет, а есть одни минуты до срока. Кто-то поглядывал на дверь, кто-то на телефон в углу, по которому весть и должна была прийти; телефон молчал. Там, за тысячи вёрст, в степи под прожекторами, всё уже решилось или решалось в эти самые минуты — а сюда ещё не дошло, и это запаздывание изводило хуже всего.

Весть пришла так тихо, что он сперва не понял, что это она. В дверь заглянул связист, тронул створку, поискал взглядом старшего. Семихатова не было, он ушёл на узел связи ещё засветло, и связист сказал негромко, в комнату вообще:

— Передали. Прошла. Пошла за пределы.

И всё. Ни «ура», ни хлопка по столу — режим был такой, при котором громко не радуются и о большем не спрашивают вслух. Тот, что у форточки, придавил папиросу о жесть подоконника. Расчётчик с несходящимся контуром положил готовальню и с минуту сидел, глядя в одну точку, потом перекрестился мелко, под столом, для себя. Кто-то выдохнул так, как выдыхают, когда долго не дышали.

В Аркадии что-то отпустило — не радость, а вес. Год он носил эту машину в себе наперёд: знал, что разобьётся первая, и вторая, и третья, и не мог помешать; знал, что эта дойдёт, и не мог обещать. Теперь она шла, и его участок отработал тихо — блок Е не раскачался, демпфер срезал то, что срезал на ленте в декабре. Впервые за весь год его «было» совпало с тем, что случилось на трассе, секунда в секунду. Он сидел и слушал в себе это совпадение, и оно было ровным, без торжества, как бывает ровным верно сошедшийся расчёт.

Семихатов вернулся через полчаса — в пальто, с папкой, и по лицу его не читалось ничего сверх обычного.

— Прошла, — сказал он, ни к кому, подтверждая уже известное. Снял очки, прикрыл на миг глаза, надел снова. — По вашему участку, Ефремов, чисто. — Он положил папку на край стола, не раскрывая. — Программу на дальнейшее соберите к концу недели: следующая машина не сама себя считает.

— Сделаю, — Аркадий поднялся.

Вот и весь спрос. Осенью, в кабинете с длинным пустым столом, ему сказали: будет третья авария — спрошу с вас. Третья была, в декабре, — и не спросили, вызова не пришло, спрос остался висеть над участком без срока и без числа. Теперь машина дошла — и опять никто не позвал: ни покарать тогда, ни поздравить сейчас. Между провалом и удачей разницы в этом не было никакой; и то и другое уходило в работу, а работа спроса не отменяла, она его просто перекладывала на следующую строку.

Аркадий снял с крючка пальто. На улицу он вышел в десятом часу — рано, по этой зиме непривычно рано, не под утро, как привык за декабрь, а вечером, когда в домах ещё горит и из репродуктора на углу доносится музыка. Мороз был сухой, лёгкий; снег под ногами скрипел тем особым скрипом, по которому и без градусника слышно, что к ночи подберёт за двадцать. Он шёл к общежитию и впервые за месяц не доводил в уме завтрашний прогон — доводить было нечего. Встречный поток с вечерней смены растекался у проходной, кто-то здоровался, он отвечал; всё было как всегда и всё было чуть иначе, на полтона легче, и разница эта была только его.