* * *

Назавтра об этом сказали вслух — на всю страну.

Суббота была короткой, и к обеду все уже знали. Чёрная тарелка репродуктора в коридоре отдела, обычно бубнившая мимо ушей, к полудню собрала под собой людей. Диктор читал сообщение Телеграфного агентства размеренно и торжественно, как читают то, что войдёт в учебники: о запуске космической ракеты в сторону Луны, о невиданной скорости, какой человек не достигал ещё ни разу, о том, что ракета, по уточняемым расчётам, достигнет района Луны приблизительно в семь часов четвёртого января. Газету несли из рук в руки, и заголовок был набран той крупной радостной чернотой, какой набирают раз в несколько лет. Кто-то сказал: «За Луну метим, товарищи». Кто-то прибавил, что американцы свою осенью угробили на полпути, а наша — вон, идёт. Радость была общая и настоящая, и в ней не было ни одной фальшивой ноты.

Газету в обеденный перерыв в киоске у проходной разобрали подчистую, и те, кому не досталось, читали через плечо. Пожилой нормировщик, прошедший войну, разгладил лист на колене и сказал, что вот ведь до чего дожили: на Луну метим, а он мальчишкой при лучине сидел. Молодые посмеивались над его восторгом и сами были не лучше — каждый норовил сказать что-нибудь крупное, под стать дню. Работа к вечеру шла вполсилы, и начальство в кои-то веки не одёргивало, потому что и начальству хотелось постоять под тарелкой.

Аркадий стоял с краю и слушал «достигнет района Луны» — и держал в себе поправку, которой не имел права произнести. Не достигнет. Пройдёт мимо, километрах в шести тысячах, по той самой непоправленной траектории, и уйдёт дальше, за орбиту Луны, в долгий пустой полёт, из которого нет возврата; и станет не лунным снарядом, как пишут, а первой рукотворной малой планетой, вечным спутником Солнца. Мир будет хлопать промаху, приняв его за попадание, — и будет по-своему прав, потому что промах этот человечество брало впервые, и взять его было неимоверно трудно. Он стоял и думал об этом ровно, без горечи.

В одну из тех морозных ночей он вышел во двор. Про комету уже которые сутки толковали по городу — будто её, рукотворную, видно с земли простым глазом. Над крышами, в стылом ясном небе, на считанные минуты проступило слабое оранжеватое пятно — рассеянное, дрожащее, на самом пределе зрения, не звезда и не облако, а что-то между; его выпустили там, на дальнем плече, чтоб поймать машину оптикой, и теперь оно еле теплилось низко над краем неба и снова гасло, так что половина двора его так и не поймала. Люди задирали головы, искали; кто-то показывал в небо: вон, вон она; кто-то щурился и не видел ничего. Кто-то вынес ребёнка в одеяле, чтоб тот после говорил, что видел; кто-то спорил, куда смотреть, и тыкал варежкой не туда. Объясняли соседям, что пустили нарочно, чтоб видать было, — натрий; но слово не пугало и не убавляло того немногого чуда, что было: пустили так пустили, а всё одно тлело в небе невиданное. Маленькая, чужая, ненастоящая комета тлела несколько минут и гасла, и над двором стоял парок от дыхания.